WWW.DOCX.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Интернет материалы
 

Pages:   || 2 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕСИТЕТ Филологический факультет Кафедра истории русской литературы Халиуллин Карим РишатовичКОМПЛЕКС МОТИВОВ ГУСАРСКОЙ ...»

-- [ Страница 1 ] --

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕСИТЕТ

Филологический факультет

Кафедра истории русской литературы

Халиуллин Карим РишатовичКОМПЛЕКС МОТИВОВ ГУСАРСКОЙ ЛИРИКИ И ЕГО ТРАНСФОРМАЦИЯ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

Выпускная квалификационная работа

на соискание степени магистра филологии

Научный руководитель: к.ф.н., доц. Григорьева Елена Николаевна

Рецензент: д.ф.н., проф. Виролайнен Мария Наумовна

Санкт-Петербург

2017

Оглавление

Введение3

Глава I. Буяны, кутилы, повесы первой половины XIX века и гусарство7

Глава II. Комплекс мотивов гусарской песни Д.В. Давыдова 20

1. «Некоторые черты из жизни Дениса Васильевича Давыдова» 20

2. Лирика Дениса Давыдова и ее главный герой23

3. Система мотивов гусарской песни24

А. Лирика Дениса Давыдова и дружеское послание 1810-х годов 24

Б. Комплекс мотивов гусарской лирики31

Глава 3. Трансформация комплекса мотивов гусарской лирики в литературе первой половины XIX века45

1. Мотивы гусарской лирики в поэзии первой половины XIX века45

2.«Гусарство» в прозе первой половины XIX века59

А. Мотивы гусарской песни в прозе А.А. Бестужева (Марлинского) 59

Б. Мотивы гусарской лирики в прозе В.И. Карлгофа 68

В. Мотивы гусарской лирики в «Евгении Онегине» и прозе А.С. Пушкина74

Г. Буянство и гусарство в «Семействе Холмских» Д.Н. Бегичева89

Заключение95

Список использованной литературы101

ВведениеВ первой трети XIX века Денис Давыдов вводит в «высокую» поэзию «гусарщину» – особую литературную манеру, построенную на приеме контраста, пронизывающего различные уровни стихотворного текста: от фонетического до лексического и синтаксического. В стихотворениях «гусарской» стилистики присутствует ряд устойчивых мотивов, концентрирующихся вокруг фигуры лирического героя-гусара. Тексты, в которых представлено данное стилистико-мотивное единство, мы называем гусарской лирикой.

Стилистика и тематика лирики Давыдова достаточно исследованы в отечественной науке. Изучение литературного наследия автора началось уже во второй половине XIX века. В 1893 году было издано собрание сочинений Давыдова в трех томах, являющееся до сих пор самым полным изданием творчества писателя. В предисловии, выполненном А.О. Круглым, приводится краткая биография Д. Давыдова и предпринимается попытка анализа как прозаических, так и поэтических произведений автора. Проблема изучения поэтики Давыдова в это же время поднимается А.А. Осиповым в статье «Денис Васильевич Давыдов. 1784—1839 гг. (Опыт литературной характеристики)». Биография Давыдова продолжала интересовать ученых и в начале XX века. Однако первым серьезным научным исследованием творчества поэта стала статья Б.М. Эйхенбаума «От военной оды к «гусарской песне» (1933), в которой автор показывает, как Давыдов разрушает стилистический канон военной оды XVIII века, принципиально меняя способ изображения батального и привнося в поэзию описание военного быта. Во второй половине XX века интерес к творчеству Давыдова резко возрос. В.Н.Орлов, Г.А. Гуковский, М.Н. Гиллельсон, В.Э. Вацуро, И.М. Семенко и другие исследователи изучали различные аспекты поэтического творчества Давыдова.

Отметим, однако, что до сих пор в науке не произведен мотивный анализ гусарской лирики Давыдова, не выделен комплекс мотивов, составляющих гусарскую тему. Кроме того, не изучено влияние мотивики гусарской лирики на поэзию и прозу первой половины XIX века.





Начало изучения мотива в отечественном литературоведении связано с именем А.Н. Веселовского. Под мотивом исследователь понимал «формулу, образно отвечавшую на первых порах общественности на вопросы, которые природа всюду ставила человеку, либо закреплявшую особенно яркие, казавшиеся важными или повторявшиеся впечатления действительности. Признак мотива – его образный одночленный схематизм; таковы неразлагаемые далее элементы низшей мифологии и сказки: солнце кто-то похищает (затмение), молнию-огонь сносит с неба птица». Впоследствии мотив в прозе изучали В.Б. Шкловский и Б.В. Томашевский.

Определение мотива, которое позволяет вычленять этот элемент текста в лиричке, впервые было представлено в «Лермонтовской энциклопедии»: «Мотив – устойчивый смысловой элемент литературного текста, повторяющийся в пределах ряда фольклорных (где мотив означает минимальную единицу сюжетосложения) и литературно-художественных произведений».

Исследование мотива в поэтических текстах продолжают Б.М. Гаспаров и И.А. Паперно. В статье «К описанию мотивной структуры лирики Пушкина», под мотивом понимается элемент текста, обладающий следующими характеристиками: повторяемостью, способностью накопления смысла, возможностью являться в тексте своими устойчивыми атрибутами.

В рамках нашей работы мы будем следовать данному пониманию мотива.

Целью предпринимаемого исследования является вычленение устойчивого комплекса мотивов гусарской лирики и описание его трансформации в русской литературе первой половины ХIХ века. В процессе рецепции лирических мотивов проза совмещает характеристики героя-гусара стихотворений Давыдова с чертами реальных исторических повес первой трети XIX века: Ф.И. ТолстогоАмериканца, М.С. Лунина, И.П. Липранди, А.И. Якубовича, Ф.А. Уварова (Черного) и др. В связи с этим в рамках представленной работы необходимо привлечь материал биографий этих личностей.

Достижение данной цели предполагает решение следующих задач:

Изучение биографий легендарных буянов первой трети XIX столетия;

Описание комплекса мотивов гусарской лирики;

Изучение его трансформации в лирике и в прозе первой половины XIX века.

Поставленные задачи обуславливают структуру настоящей магистерской диссертации: введение; три главы, посвященные соответственно исследованию биографий буянов, выделению комплекса мотивов гусаркой лирики; его трансформации в поэзии и прозе первой половины XIX века; заключение.

Теоритической основой диссертационного исследования являются следующие литературоведческие и культурологические методологии: мотивный анализ, сравнительно-типологический, сравнительно-сопоставительный и культурно-исторический методы.

Глава I. Буяны, кутилы, повесы первой половины XIX века и гусарствоКонец XVIII – первая половина XIX столетия – золотой век отечественной дворянской культуры.

Именно в это время русское оружие гремит по всей Европе, широкие людские массы впервые оказываются в просвещенных странах запада, а культура достигает небывалых высот – это истинный «век богатырей», по выражению Д.В. Давыдова. Конец XVIII века – эпоха, в которой люди начинают обладать «устремленностью к особому индивидуальному пути, специфическому личному поведению». При всех отличиях начала XIX века от последней трети XVIII желание первенствовать и выделяться в «регулярном государстве» не исчезает, но обогащается и отягощается романтизмом. Отныне человеку уже недостаточно быть частью какой-либо общности (кружка, полка, собрания), он жаждет обособиться от нее; «строгая нормированность, проникавшая и в частную жизнь человека империи, создавала психологическую потребность взрывов непредсказуемости».

Вследствие этого неудивительно, что явлениями культурно-социальной жизни, прочно связанными с данным этапом русской истории, оказываются декабризм (как особая манера держать себя), дендизм, разгульное поведение (включающее в себя бретерство, картежничество, наглость во взаимоотношениях с начальством и др.) и русское гусарство. Обычно первые два из перечисленных явлений рассматриваются по отдельности, тогда как разгульное поведение сближается с гусарством: именно гусар становится носителем данного стереотипа поведения. Синтез двух близких, но нетождественных явлений настолько укоренился в культурном сознании, что это выражается не только в литературных, но и в научных текстах. Так, например, в современном труде А.В. Вострикова о русской дуэли в пассажах, посвященных бретерству, несколько раз дополнительно, как бы довеском, упоминаются гусары. Особо интересно следующее:

«В каждом полку и в каждом уезде был свой Зарецкий, свой отставной или прикомандированный гусар, свой «ера, забияка» (выражение Д. Давыдова), который, конечно же, в свое время «перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым» («Выстрел» А.С. Пушкина), который кого-то «из окошка за ноги спустил», «кого-то обыграл на триста тысяч» - «картежник, дуэлист, соблазнитель, но гусар-душа, уж истинно душа»…». Не вступая в полемику с исследователем, отметим, что в данном отрывке представлено макароническое соединение различных литературных произведений («Евгений Онегин», лирика Давыдова, «Два гусара» Толстого), цитаты из которых должны подтверждать основной тезис о присутствии гусара, хранителя дуэльного кодекса, в каждом уезде Российской Империи. Понятно, что подобный «знающий» человек часто не был непременно гусаром – он мог быть любым военным в отставке. Отметим, между прочим, что А.С. Пушкин в «Евгении Онегине» не уточняет вида войск кавалериста Зарецкого.

Подобное представление о гусаре встречаем и в работах классиков литературоведения. Так, Ю.М. Лотман, описывая нелегкую судьбу коллежского регистратора, упоминает гусара в таком контексте:

«Но часто бывало и по-другому: проезжему генералу отдали всех лошадей — остальные сидят и ждут... А лихой гусарский поручик, приехавший на станцию пьяным, мог побить беззащитного станционного смотрителя и силой забрать лошадей больше, чем ему было положено».

Несомненно, не только (и, возможно, даже не столько) гусары были «ёрами» и «забияками». В связи с этим важно понять, по какой причине произошел синекдотический перенос, при котором именно гусар стал носителем подобного типа поведения. Немного нарушая логику научного доказательства, скажем, что первостепенную роль здесь сыграла литература, но не поэзия Дениса Давыдова, а проза XIX века.

В данной главе мы рассмотрим образы наиболее легендарных кутил, бретеров, азартных игроков, людей, буянящих и тем самым противопоставляющих себя «регулярному государству»: Ф.И. ТолстогоАмериканца, М.С. Лунина, И.П. Липранди, А.И. Якубовича – и попытаемся доказать следующие тезисы: во-первых, далеко не все известные реальные исторические повесы и дуэлянты были гусарами; вовторых, при разности судеб и натур данных людей, они имеют общее свойство характера – желание быть первым, преодолеть другого.

Ф.И. Толстой

Толстой-Американец является одной из наиболее сложных и неоднозначных личностей первой половины XIX века. Не имея возможности всестороннее описать характер легендарного дуэлянта, картежника, пьяницы, подлеца, героя шведской кампании и Отечественной войны 1812 года, остановимся на некоторых историях современников-мемуаристов, которые, как кажется, представляют наибольший интерес в рамках данной работы. Отметим, что Толстой служил в преображенском полку, в егерях, в 8-м пешем казачьем полку и других подразделениях, но, что важно, всегда в пехоте.

Ф.В. Булгарин характеризует Толстого следующим образом: «Граф Т. был, как ныне говорят, человек эксцентрический, т. е. имел особый характер, выходивший из обыкновенных светских форм, и во всём любил одни крайности. Всё, что делали другие, он делал вдесятеро сильнее. Тогда было в моде и в нравах <…> молодечество — и граф Ф. И. Т. довёл его до отчаянности!» А современный биограф описывает его натуру так: «Сам Толстой с младых ногтей предпочитал, разумеется, побеждать, достигал этого всеми правдами и неправдами…».

Толстой-Американец во время кругосветного путешествия поссорился с И.Ф. Крузенштерном и последовательно призывал команду к бунту против него. Командир экспедиции несколько раз пытался примириться с буяном, но тщетно: Толстому хотелось быть первым на этом судне, как в жизни вообще. Крузенштерн пригрозил высадить буяна на необитаемый остров, на что тот ответил: «Вы, кажется, думаете меня запугать! В море ли вы меня бросите, на необитаемый ли остров, мне всё равно; но знайте, что я буду возмущать против вас команду, пока останусь на корабле». Как известно, командиру ничего не осталось, как оставить Толстого на Алеутских островах.

Знаками исключительности толстовской судьбы стали его знаменитые татуировки, набитые аборигенами Алеутских островов. Ими граф очень гордился и с удовольствием демонстрировал знакомым: «Надо знать, что в протяжении всей жизни Американца Толстого, где бы он ни обедал, его под конец стола всюду просили показать его татуированное тело, и всюду его разглядывали сперва дамы, а потом мужчины (которым он мог показать изображения на тех частях тела, на которых дамам не позволяли приличия – К.Х.) и это ему никогда не надоедало». Кроме того, граф был женат на цыганке А.М. Тучаевой – скандальный мезальянс.

Однажды Толстой услышал о тайных свиданиях между офицером Линевым, «22-летним Геркулесом», и молодой замужней дамой и подкараулил влюбленных. «Линев не узнает в темноте Толстого, но бросается в кусты и присаживается на корточках, закрыв лицо руками. Толстой, как бы ничего не замечая, подходит к кусту, и на Линева с безоблачного неба льется целый поток. Испытание ужасное, но решительное. Линев не выдает себя. Толстой догоняет даму и говорит ей, что сейчас, на опыте, убедился в безграничной к ней преданности Линева» и обещает молчать о произошедшем. Естественно, не сдерживает слово, и Линев становится объектом для едких насмешек сослуживцев.

Поистине бессчетны дуэльные и картежные истории с участием Толстого-Американца. Особо замечательна следующая: на одном из вечеров приятель графа (по некоторым источникам, П.А. Нащокин) был вызван на дуэль, а Толстой должен был участвовать в поединке в качестве секунданта. Наутро друг графа будит того и напоминает о дуэли, однако Толстой отвечает, что стреляться уже не нужно. Как оказалось, после вечерней ссоры граф вызвал соперника своего товарища на дуэль: поединок был рано утром, Толстой убил обидчика и лег спать.

П.А. Вяземский, близкий знакомец Толстого, в послании «Толстому» следующим образом описывает характер графа:

Американец и цыган,На свете нравственном загадка,Которого, как лихорадка,Мятежных склонностей дурманИли страстей кипящих схваткаВсегда из края мечет в край,Из рая в ад, из ада в рай!Которого душа есть пламень,А ум — холодный эгоист;Под бурей рока — твердый камень!В волненьи страсти — легкий лист!

<…>

Обжор властитель, друг и бог!

М.С. Лунин

В советское время биография Лунина (в отличие от Липранди или Толстого-Американца), как революционера-декабриста, изучалась очень подробно. Особое внимание уделялось жизни Лунина после 1825 года, однако не оставался без внимания и период с 1803 до суда над восставшими. Стоит ли уточнять, что чаще всего Лунина описывали как героя-мученика, оправдывая и объясняя шалости юности непринятием политической системы первой трети XIX века. Образ действий Лунина вряд ли можно объяснить только внешними факторами, он органично выражает характер Лунина, его желание быть иным, не походить ни на кого. Он, действительно, был «другим» – и в армии, и среди декабристов, и в Сибири.

Лунин, начав озорничать в первых годах XIX века, продолжил проказить и во время следствия над декабристами, и, позже, уже в Сибири.

Лунинское поведение уже в самом начале столетия создало ему славу скандалиста. Лунин меняет вывески на магазинах Петербурга, держит на Черной речке медведей и собак, наводя ужас на местных жителей, испытывает храбрость офицеров, вызывая их на дуэли, дерзит Александру I. Офицер быстро снискал славу как заядлого дуэлянта, так и храброго воина: «Лунин в 1805 году был уже офицером. Он был отчаянный бретер, и на каждой дуэли непременно был ранен, так что тело его было похоже на решето; но в сражениях, где он также был невозмутимо храбр и отчаянно отважен, он не получил ни одной раны».

Особо примечателен следующий случай. В1813 году Лунин, служа еще в кавалергардах, вызвал цесаревича Константина Павловича на дуэль. Наследник престола сгоряча разругал полковника, ехавшего не по форме в шапке. Тот подал в отставку, потому что нарушил форму одежды по причине болезни и считал себя оскорбленным. После этого «офицеры всего полка признали поступок с полковником оскорбительным для всех и подали Депрерадовичу общую просьбу об отставке». Цесаревич, узнав об этом, на дневном смотре извинился перед офицерами, прибавив, что готов дать удовлетворение любому, кто им недоволен. Полковник и офицеры были благодарны Константину Павловичу за честь, оказанную им, и приняли извинения. Однако из рядов вперед вышел Лунин и попросил о личном удовлетворении. Великий князь, улыбнувшись, сказал, что офицер еще слишком молод. Вызов на дуэль командира классифицировался как бунт, неподчинение служебной иерархии. Вышестоящий офицер имел полное право уведомить об этом армейское руководство (причем его честь от этого не страдала), после чего вызывающего в лучшем случае лишали офицерского звания и отправляли на Кавказ, в худшем же – в Сибирь. Что же тогда говорить о вызове на поединок чести члена царской семьи. Лунин рисковал не просто своим будущим, а жизнью, желая совершить немыслимое, то, на что у иного не хватило бы духа.

В 1820-х годах современники делятся друг с другом «бесчисленными рассказами о лунинских победах над дамами», а уже в Сибири декабрист ходит на волков с одним кинжалом. Вплоть до конца 30-х годов Лунин признанный кумир, на него ровняются молодые офицеры.

В отличие от Толстого, Лунин служил в гусарах, но всего лишь несколько лет (с 1822 года и до ареста он был офицером Гродненского гусарского полка, адъютантом великого князя Константина Павловича), до этого же состоял на службе в егерях и в кавалергардах.

И.П. Липранди

В первые годы военной службы Липранди – повеса и буян, бретер и картежник. Довольно скоро молодой человек становится легендой, его имя гремит в офицерских кругах. Исследователь отмечает: «Всеми силами он (Липранди – К.Х.) заставлял себя и других верить в свою необыкновенность» – необыкновенное происхождение (был потомком мавров), невероятная отвага, необычайная образованность.

Довольно быстро Липранди насыщается славой гуляки и решает обратить все свои силы и устремления на военную карьеру. В течение двух с половиной лет (1812 – 1814 гг.) Липранди проходит путь от поручика до подполковника (офицеру в это время 24 года). Несмотря на последующую опалу, известное вольнодумство и близость к декабристам, Липранди сумел оправиться в глазах власти и в 1840-х годах был чиновником особых поручений при министре внутренних дел.

Приведем одну из самых известных легенд из «буянской» поры жизни Липранди. в 1809 году в условиях строжайшего запрета на международные дуэли он вызвал на поединок первого шведского дуэлянта барона Блома. Они долго спорили об оружии: Липранди настаивал на пистолетах, Блом же предпочитал драться на шпагах. Не выдержав додуэльной полемики, Липранди «прекращает спор, хватает тяжеленную и неудобную шпагу (лучшей не нашлось), отчаянно кидается на барона, теснит его, получает рану, но обрушивает на голову противника столь мощный удар, что швед валится без памяти, и российское офицерство торжествует». Липранди считает себя защитником чести всего русского оружия, за которую стоит сражаться не только на поле брани, но и на поединке. Известно, что Липранди до конца жизни очень гордился этой романтической дуэлью.

А.И. Якубович

«Некто Я<кубович>, из уланов, отъявленный повеса, проказник, не сходивший почти с гаупвахты» был известным буяном первой трети XIX столетия. Якубович был известен в основном дуэлями и дебошами.

Стоит отметить, что большая часть легендарных повес и буянов создавала биографический неписьменный (можно сказать, легендарный) нарратив, вычерчивая не письмена, но поступки. Якубович же любил рассказать о своих подвигах. Если за Толстым мемуаристы записывали дела, то за Якубовичем – нередко его слова. В этом ключе интересна следующая история, рассказанная самим Якубовичем.

«Мы с Грибоедовым жестоко поссорились – и я вызвал его на дуэль, которая и состоялась. Но когда Грибоедов, стреляя первый, дал промах – я отложил свой выстрел, сказав, что приду за ним в другое время, когда узнаю, что он будет более дорожить жизнью, нежели теперь <… > и наконец я узнал, что он женился и наслаждался полным счастьем». Далее рассказ продолжается, следуя за сюжетом повести Пушкина «Выстрел», а ранение Грибоедова в руку Якубович объясняет как намеренное: «…я раздробил ему два большие пальца на правой руке, зная, что он страстно любил играть в фортепиано и лишение этого будет для него ужасно». На частичную вымышленность истории указывает и то, что дуэль между Грибоедовым и Якубовичем произошла в 1818 году, а женился Грибоедов только в 1828; и ориентация на повесть Пушкина «Выстрел» 1830го года.

Таким образом, Якубович додумал (намеренно ли?) реальную историю и создал легендарную, драматургическую и романтическую. Буян порождал тексты, творил миф с помощью словесного нарратива.

Итак, несмотря на разность судеб, легендарные повесы первой трети XIX века сходны в одном – в буянстве. Как было сказано выше, буяны не просто совершали странные, дикие поступки, но соревновались друг с другом. Каждый желал затмить другого, сотворить еще более замечательную легенду.

Буянский поступок всегда ориентирован на аудиторию. Без зрителя, который впоследствии станет распространять легенду, действие буяна практически обесценивается.

Из своих жизней буяны творят нарратив, который практически сразу становится культурным нарративом – бытует в форме легенд. В этом бытовании нарратив умирает и перерождается – входит в письменность, где происходит затвердевание былой фольклорной подвижности. Однако именно благодаря закреплению легенда остается в культуре.

Ориентация на создание нарратива наиболее явно представлена в якубовической жажде порождения словесных текстов о своих деяниях, однако характерна если не для всех, то для большинства людей «ненормативного поведения».

Буяны из своих жизней творят мифы, сливающиеся в один – миф о буяне, истинном романтическом герое русской истории, противопоставляющем свои поступки обыденности окружающей жизни, выступающем против «регулярности» современного им государства. Буянский миф органично размещается в мифе о Золотом веке русской истории, укоренившемся в коллективном сознании.

Легенды о буянах, с одной стороны, входят в мемуары, с другой – в художественную литературу. Буяны и их поступки слишком ярки, слишком соблазнительны в своей нарративности, чтобы не оказаться в фикциональных текстах. Однако литература первой трети XIX существует по собственным законам, в ней пребывают свои амплуа и лексические обозначения этих амплуа. Герой-буян может войти в литературу, только если использует маску другого героя – персонажа схожего с ним внешне, пускай и отличного внутренне.

В начале XIX века Денис Давыдов создает такого героя – лихого гусара, наличие которого позволяет буяну стать персонажем фикционального текста.

Гусарство

В конце XVIII – начале XIX века гусар в России являлся легковооруженным наездником, отличавшимся от других всадников (кавалергардов, кирасир, уланов и драгунов) способом войскового применения, решаемыми задачами на поле боя, позицией в общевойсковом строю и т.д. К концу XIX века гусар – идеальный представитель золотого века русской культуры, храбрец, герой-любовник, бретер, пьяница, картежник, красавец. Слово «гусар» теперь обозначает не только воинскую принадлежность, а указывает на определенный (стерео) тип поведения героя. Действительно, гусары вряд ли уступали иным военным в разгульности и сварливости, о чем свидетельствуют исторические анекдоты. В частности, один, рассказанный Липранди в «Замечаниях на “Воспоминания” Ф.Ф. Вигеля» о поручике Бертеневе, имевшем дуэль по очереди с тремя французами, посмеявшимися над русской кавалеристской формой. Позже, когда офицер был переведен в гвардейский конно-егерский полк, он едва ли не имел дуэли с полковым командиром. Одним из самых известных гусар-бретеров и заядлых игроков был князь Ф.Ф. Гагарин. Он часто стрелялся на дуэлях, но «не с толстовской жестокостью, а с настоящей «гусарской» (sic!) легкостью и удалью».

Однако можно найти множество примеров, когда главными героями легенд оказывались не гусары. Важно отметить, что главным шальным полком в России тех лет был не гусарский, а 44-й Нижегородский драгунский (кавказский) полк, в который ссылали офицеров за бретерство и другие дисциплинарные проступки и преступления.

Бесспорно, самым известным гусаром в русской истории является Денис Давыдов. После Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии он стал легендой не только в России – имя Дениса Давыдова, черного капитана, победителя Наполеона, было известно всей Европе. Английский художник Дайтон даже написал портрет Давыдова (не имевший, правда, никакого сходства с оригиналом), подписав его так: «Денис Давыдов. Черный капитан». Портрет, стоит отметить, принадлежал Вальтеру Скотту, с которым Денис Давыдов вел переписку (правда непродолжительную). Более того, поэт-гусар даже выслал В.П. Давыдову (своему двоюродному племяннику), гостившему у английского романиста, стихотворение «Полусолдат», специально снабдив его французскими примечаниями. Денис Давыдов просил племянника переложить текст по-английски и в прозе. Однако В.П. Давыдов, не относившийся серьезно к литературным опытам дяди, желания Дениса Давыдова не выполнил.

При всей «легендарности» биографии Давыдова, анекдоты из его жизни отличаются от буянских, приведенных выше. Свободолюбие («сотоварищ урагана» - самоопределение лирического героя Давыдова) гусара выражалось не в сварливом поведении, а в чрезмерной удали и храбрости в сражении, преумножении славы исключительно на поле брани.

В 1806 году гусарский полк Дениса Давыдова не участвовал в сражениях против Наполеона. Молодой офицер решил во что бы то ни стало попасть на фронт. Ночью он прокрался в расположение главнокомандующего русской армией фельдмаршала М.Ф. Каменского и потребовал отправить его на фронт. По легенде, Каменский так испугался, что сошел с ума.

Во время зарубежного похода русской армии полковник Давыдов со своим летучим отрядом самовольно, без приказа генерала Винцингероде, занял Дрезден. Военачальник был в ярости – отобрал у Давыдова отряд и посадил полковника под временный арест. А в битве под Бриенном в середине января 1814 года под Денисом Давыдовым было убито пять лошадей.

К бретерству Денис Давыдов положительно не относился. Так, о Ф.А. Уварове (Черном) он отзывался следующим образом: «Бедовый он человек с приглашениями своими. Так и слышишь в приглашениях его: “Покорнейше прошу вас пожаловать ко мне пообедать, а не то извольте драться со мною на шести шагах расстояния”». Несмотря на широкую известность гусара Давыдова, героя войн и поэта, он ни разу не стрелялся на дуэли, заядлым картежником не был: «гусар гусаров» не относился к тому культурному типу гусара, который сформировался к середине XIX столетия.В этой связи неудивительно, что своего поэтического героя Давыдов создает вовсе не таким, каким стал гусар в последующей литературе.

Свою индивидуальность Давыдов выражал в творчестве, создав героя-гусара, вероятно, самого индивидуализированного лирического героя литературы первой половины XIX века. Показательно, что из кавалергардов Денис Давыдов был разжалован не за дуэль, шулерство, пьянство или трусость, а за сатирические басни «Голова и ноги», «Река и зеркало» и «Орлица, Турухтан и Тетерев».

Глава II. Комплекс мотивов гусарской песни Д.В. Давыдова

1. «Некоторые черты из жизни Дениса Васильевича Давыдова»Специально для прижизненного сборника Давыдов пишет вступление под заглавием «Некоторые черты из жизни Дениса Васильевича Давыдова». Нередко это предисловие неосторожно называется исследователями автобиографией Давыдова, однако это не совсем верно. Жизнь, описанная в предисловии, не полностью совпадает с реальной биографией поэта-гусара, а в некоторых местах прямо ей противоречит.

Отметим, что предисловие написано афористичной прозой, которая в тридцатые годы XIX века воспринималась современниками как проза очень высокого уровня. В повествователе «Некоторых черт…» легко угадывается то же литературное сознание, которое присутствует в качестве лирического героя в поэзии Давыдова. В тексте автор с легкостью совмещает «высокое» и «низкое», не умаляя «высокое» и не дискредитируя соседством с «низким», комичным. Так, в серьезное описание военных действий Отечественной войны вторгается деталь, заставляющая по-иному взглянуть на события, о которых только что идет шла речь:

«Начинается Отечественная война. Давыдов поступает в Ахтырский гусарский полк подполковником, командует 1-м баталионом оного до Бородина; подав первый мысль о выгоде партизанского действия, он отправляется с партиею гусар и казаков (130-ю всадниками) в тыл неприятеля, в середину его обозов, команд и резервов; он действует против них сряду десять суток и, усиленный шестьюстами новых казаков, сражается несколько раз в окрестностях и под стенами Вязьмы. Он разделяет славу с графом Орловым-Денисовым, Фигнером и Сеславиным под Ляховым, разбивает трехтысячное кавалерийское депо под Белыничами и продолжает веселые и залетные свои поиски до берегов Немана. Под Гродном он надапает на четырехтысячный отряд Фрейлиха, составленный из венгерцев: Давыдов - в душе гусар и любитель природного их напитка; за стуком сабель застучали стаканы и - город наш! (здесь и далее в цитатах выделено мной – К.Х.)»

Текст изобилует словесной игрой, характерной для лирического героя поэзии Давыдова: «Молодой гусарский ротмистр закрутил усы, покачнул кивер на ухо, затянулся, натянулся, и пустился плясать мазурку до упаду» (126); «В 1819 году он вступает в брак, а в 1821 году бракует себя из списков фронтовых генералов, состоящих по кавалерии» (127) и др.

Отменно остроумен нарратор в рассуждении о глагольных рифмах:

«…кои исключены им из списка рифмы на глаголы, ибо, как говорит он, во многоглаголании несть спасения» (129).

К герою повествования рассказчик относится иронически. Примечателен первый абзац «Некоторых черт»:

«Денис Васильевич Давыдов родился в Москве 1784 года июля 16-го дня, в год смерти Дениса Дидерота. Обстоятельство сие тем примечательно, что оба сии Денисы обратили на себя внимание земляков своих Бог знает за какие услуги на словесном поприще!» (125)

Ироничен повествователь к недорослю Давыдову:

«Маленький повеса бросил псалтырь, замахал саблею, выколол глаз дядьке, проткнул шлык няне и отрубил хвост борзой собаке, думая тем исполнить пророчество великого человека» (125); «В порывах нетерпения своего он думал победить препятствия своенравием: рвал бумагу и грыз перья, но не тут-то было!» (там же)

Не менее ироничен и к зрелому человеку:

«Но единственное упражнение: застегивать себе поутру и расстегивать к ночи крючки и пуговицы от глотки до пупа надоедает ему до того, что он решается на распашной образ одежды и жизни и, в начале 1823 года, выходит в отставку». (127-128)

Повествование в тексте ведется от третьего лица, таким образом автор (реальный Денис Давыдов) дистанцируется от героя повествования. Давыдов в предисловии к сборнику – герой во многом вымышленный, что не скрывается в тексте.

Обратим внимание на фрагменты, которые частично или полностью не совпадают с реальной биографией Дениса Давыдова:

«В 1806 году, быв переведен в Лейб-гусарский полк поручиком, Давыдов явился в Петербург. Вскоре загорелась война с французами, и знаменитый князь Багратион избрал его в свои адъютанты». (126)

На самом деле Давыдову пришлось выпрашивать отправки на фронт, о чем упоминалось выше.

Героя отправляют на войну в Грузию:

«Государь император удостоивает его избранием в действующие лица и на ту единственную пограничную черту России, которая не звучала еще под копытами коня Давыдова». (128)

В данном случае повествователь явно преувеличивает: Денис Давыдов побывал едва ли не на всей западной и юго-западной границах Империи, но никогда не бывал на восточных.

Все, что говорится о несерьезном отношении героя предисловия к своим поэтическим опытам, не соответствует действительности. Давыдов корпел над своими произведениями, оттачивая стиль и постоянно редактируя написанное.

«При всем том Давыдов не искал авторского имени, и как приобрел оное - сам того не знает. Большая часть стихов его пахнет биваком. Они были писаны на привалах, на дневках, между двух дежурств, между двух сражений, между двух войн; это пробные почерки пера, чинимого для писания рапортов начальникам, приказаний подкомандующим»; «Правда, он был поэтом, но поэтом не по рифмам и стопам; а по чувству; по мнению некоторых - воображением, рассказами и разговорами; по мнению других - по залету и отважности его военных действий. Что касается до упражнения его в стихотворстве, то он часто говаривал нам, что это упражнение или, лучше сказать, порывы оного утешали его, как бутылка шампанского, как наслаждение, без коего он мог обойтись, но которым упиваясь, он упивался уже с полным чувством эгоизма и без желания уделить кому-нибудь хотя бы малейшую каплю своего наслаждения». (129)

Герой повествования не совпадает с реальным Давыдовым и в поведении. Как мы говорили ранее, Денис Давыдов не являлся скандалистом, в бретерстве замечен не был. Давыдов же предисловия:

«В лета щекотливой юности Давыдова малейшее осуждение глянца сапогов, фабры усов, статей коня его бросало его руку на пистолеты или на рукоять его черкесской шашки». (126)

Итак, бесспорно, что Денис Васильевич Давыдов из «Некоторых черт…» отличается от реального Дениса Давыдова. Эти различия можно объяснить двояко.

Объяснение первое будет заключаться в том, что автор фальсифицирует свою биографию – именно так думали некоторые современники, например, князь А.И. Щербатов: «Давыдов, когда хорошо его узнать, только хвастун своих пороков».

Однако, как представляется, Давыдов в предисловии воссоздает не свою биографию, а, основывая историю на избранных фактах из своей жизни, воплощает в тексте поэтического героя, гусара своей лирики. При таком объяснении все, как кажется, становится на свои места. Текст не назван автобиографией или биографией Дениса Давыдова, потому что ей не является, а название «Некоторые черты из жизни…» оказывается единственным подходящим. Функционирует текст как предисловие к сборнику стихов, которое призвано не столько познакомить читателя с автором, сколько с героем лирики – тем героем, который является единым для всего поэтического творчества поэта, через призму фикциональной индивидуальности которого мы смотрим на всякое давыдовское стихотворение. На то, что Денис Давыдов создает не равного себе поэтического героя – гуляку и повесу – указывали современники автора. Так, П.А. Вяземский, противопоставляя реального Д.В. Давыдова и его лирического героя, писал: Давыдов «умен <…> был, а пьяным не бывал».

2. Лирика Дениса Давыдова и ее главный герой

Редкие исследователи, говоря о Давыдове, не останавливались на специфике его лирического героя. Давыдовский герой – герой поэтический, то есть «выходящий за рамки жизненной ординарности». Такой герой требует экспрессивных форм выражения своей индивидуальности. Он противопоставляется нормам бытовой ординарности, а его свободный язык противопоставляется нормам ординарности языковой. «Для Давыдова нет слов «низких» и «высоких», нет стиля неприличного для предмета; для него все слова хороши, если они характеризуют героя – носителя его лирики (субъект ее)…» – пишет Г.А. Гуковский.

Лирический герой-гусар пребывает в гусарском быте, который «полемически соотнесен с реальным бытом». Это стилизованный и даже экзотический быт. Обязательными атрибутами этого мира являются: «сабля, водка, конь гусарской», бивуак, усы, неуемное веселье – как в гусарском отдохновении, так и в страшном бое. Сражение здесь вписано в быт, а не противопоставляется ему как высокое низкому. Лирический герой Давыдова неотделим от гусарского быта, наделен яркой внешностью, собственной повадкой и индивидуальным языком, почему и предстает, возможно, самым индивидуализированным лирическим героем литературы первой половины XIX века.

Нельзя не отметить и то, что Давыдов «первый, и при этом с резкой отчетливостью, обрисовал внутренние предпосылки, формирующие героический характер». Поэт-гусар описывает воина «изнутри», натуру, не окруженную ореолом героичности, но оказывающуюся, несмотря на это, преисполненной отваги, мужества и удали. Если в предшествующей литературе герой описывается с внешней точки зрения, то Давыдов использует точку зрения внутреннюю.

3. Система мотивов гусарской песни

А. Лирика Дениса Давыдова и дружеское послание 1810-х годов

Основные мотивы гусарской поэзии Дениса Давыдова пересекаются с конститутивными мотивами важного для первой трети XIX века жанра дружеского послания. Ранние «залетные» послания Давыдова 1804 года (два послания Бурцову и «Гусарский пир») подготавливают дружеское послание, а послание влияет на лирику Давыдова 1810-х – 1820-х годов.

В 1812 году К. Н. Батюшков пишет стихотворение «Мои пенаты» с подзаголовком «Послание Жуковскому и Вяземскому». По мнению исследователей, именно в этом произведении окончательно оформляется жанр дружеского послания 1810-х годов. Данный жанр характеризуется рядом повторяемых структурных элементов: определенным хронотопом, противопоставлением «малого» и «большого» миров, возможностью совмещения различных стилевых элементов, внедрением бытовых описаний, узнаваемым лирическим героем.

Исследователи отмечали, что при написании «Моих Пенатов» Батюшков опирался на послание Жуковского «К Блудову». В свою очередь не подлежит сомнению и то, что Жуковский в своем послании частично опирался на предыдущие тексты. Жанр послания 10-х годов XIX века подготавливался более ранними стихотворными посланиями авторов конца XVIII – начала XIX веков: Г.Р. Державиным («Храповицкому» 1793), И.И. Дмитриевым («К друзьям моим по случаю первого свидания с ними после моей отставки из обер-прокуроров Пр<авительствующего> сената» 1800) и др. Можно предположить, что одним из них был Д.В. Давыдов.

В 1804 году, за 8 лет до «Моих Пенатов», Денис Давыдов пишет три ранних стихотворения: «Бурцову. Призывание на пунш», «Бурцову» и «Гусарский пир». Первые два имеют в заголовке адресата, и все три построены в форме обращения адресанта к адресату – Бурцову. Важно, что адресатом здесь, как и в дружеском послании, является конкретное историческое лицо – боевой товарищ автора. Само по себе наличие адресата не позволяет атрибутировать эти тексты как послания: внутренняя адресация признана конструктивным признаком «чистой» лирики как таковой. Однако другие композиционные элементы данных стихотворений Давыдова позволяют соотнести их с «каноническим» посланием Батюшкова. Прежде чем приступить к сравнению посланий Давыдова и Батюшкова необходимо сделать оговорку: в данном параграфе работы мы опираемся на описание жанра дружеского послания, представленное В.А. Грехневым в книге «Мир пушкинской лирики». Время «залетного» послания – невекторное время. Несмотря на близость героя к смерти, он, подобно батюшковскому герою, не верит в ее реальность, побеждает ее. Если лирический герой «Моих пенатов» «опережает» смерть, успевает «сорвать цветы под лезвием косы», то давыдовский смеется над ней:

Пусть не сабельным ударом

Пресечется жизнь моя!

Пусть я буду генералом,

Каких много видел я! (58)

Одним из ключевых мотивов посланий Давыдова является мотив пира. Пять «ужасных стаканов пуншевых» и «благодетельный арак» (анисовая водка) – необходимые их атрибуты. Интересно, что пир для лирического героя Давыдова имеет две ипостаси: реальный пир во время вечернего отдохновения с употреблением горячительных напитков и пир сражения:

Саблю вон – и в сечу! Вот

Пир иной нам Бог дает,

Пир задорней, удалее,

И шумней, и веселее… (58)

Как показала М.Н. Виролайнен, в статье «Две чаши (Мотив пира в дружеском послании 1810-х годов)», ситуация пира является жанрообразующей для дружеского послания. Пир в дружеском послании побеждает смерть, позволяет времени прекратить свой бег и пойти по кругу.

Ту же функцию данный мотив (в еще более радикальной форме) выполняет в давыдовской лирике. Эту идею победы над смертью, пронизывающую и ранние послания, Давыдов сформулировал в более позднем стихотворении «Песня» (1815 г):

Станем, братцы, вечно жить

Вкруг огней, под шалашами,

Днем — рубиться молодцами,

Вечерком — горелку пить! (76)

Цикличное время и связанный с ним мотив пира создают мир утопии, в котором человек не подчинен законам «физической» реальности. Подобный утопизм мировосприятия характерен как для лирического героя дружеских посланий Батюшкова, так и для посланий Давыдова.

«Малым миром» «залетного» послания обычно оказывается палатка в бивуаке или «домишко». Сходство с «хижиной убогой» Батюшкова очевидно:

Посети домишко мой!В нем нет нищих у порогу,В нем нет зеркал, ваз, картин,И хозяин, слава богу,Не великий господин.Он - гусар, и не пускаетМишурою пыль в глаза;У него, брат, заменяетВсе диваны куль овса.Нет курильниц, может статься,Зато трубка с табаком;Нет картин, да заменятсяТашкой с царским вензелем!Вместо зеркала сияетЯсной сабли полоса:Он по ней лишь поправляетДва любезные уса. (58)

Предметам роскоши «большого мира» герой Давыдова противопоставляет предметы гусарского быта. Быт здесь, подобно быту в дружеском послании, условен, но имеет реальные прототипы. Проза жизни соседствует с поэзией и романтикой боя. Таким образом, она идеализируется, наполняется «высоким» содержанием, поэтизируется. Поэтизация прозы жизни и внедрение в поле «высокой», устремленной к идеалу поэзии быта – важные особенности и дружеского послания. Вследствие этого, в дружеском послании 1810-х годов используются элементы различных стилей. То же видим у Давыдова: «Ради бога и…арака», «В благодетельном араке» или даже:

Пусть мой ус, краса природы,Чёрно-бурый в завитках,Иссечётся в юны годыИ исчезнет яко прах! (58)

Использование «низкого стиля» позволяет авторам дружеских посланий быть фамильярными по отношению к адресату. Фамильярность – одна из характерных черт данного жанра. Однако фамильярность дружеских посланий Батюшкова, Жуковского и Вяземского меркнет в сравнении с давыдовской: «Бурцов, ёра, забияка, / Собутыльник дорогой» (56), «Ты – на ухарском коне – / Жесточайший из угаров / И наездник на войне» (57-58), «Бурцов, брат! Что за раздолье!» (59).

Дружеское послание строится на противопоставлении «малого» и «большого» миров. Мир «большой» неестественен, его ценности ложны. Ценности «малого мира» являются непреходящими: Жилище, Дружба, Поэзия, Любовь. «Залетное» послание Давыдова, как видно из приводившегося уже отрывка стихотворения «Бурцову», также выстраивается на данном противопоставлении. Ценностями «малого мира» раннего давыдовского послания оказываются: Домишко/Палатка в бивуаке, Воинское товарищество и Бесстрашие, причем как на поле брани, так и в схватке с множеством стаканов. Несмотря на отсутствие в ранних посланиях интереса лирического героя Давыдова к Любви и Поэзии, наличие незыблемых ценностей и их частичное сходство с ценностями дружеского послания несомненны.

Если в «большом мире» человек обезличен, скрыт под своей социальной маской, то в «малом мире» дружеского послания утверждается «культ человека, отпавшего от своей официальной оболочки, выпавшего из чиновно-государственного и культурного стереотипов». Подобное противопоставление официальному и профессиональному находим и в «залетных» посланиях. Гусарство как военная формация по своей структуре оппозиционно по отношению к остальной армии, пронизанной александровской муштрой. Гусар Давыдова все свободное время пирует, а не приводит, например, оружие в боеготовность. Кроме того, он не приемлет армейской иерархии: гусары – братья, среди них нет командиров и подчиненных. Осознание личной доблести заменяет гусару официальное признание военных заслуг:

Пусть фортуна для досады,К умножению всех бед,Даст мне чин за вахтпарадыИ Георгья за совет!(58)

Одной из важнейших черт дружеского послания как жанра является его композиционная, стилистическая и фразеологическая свобода. Несомненно, что данный жанр оказывается переходным между жанровой лирикой и нежанровым лирическим стихотворением. Свободен и Давыдов в своей «гусарщине» вообще и в «залетных» посланиях в частности. Подобная парадоксальная безграничность обоих жанров – еще одна общая их черта.

Здесь важно подчеркнуть, что тексты Давыдова именно подготавливают жанр дружеского послания начала XIX века, а не создают его. Наряду с описанными общими структурными элементами посланий Давыдова и «каноническим» посланием Батюшкова присутствуют и различия. «Залетные» послания Давыдова написаны четырехстопным хореем, а не трехстопным ямбом. Важным различием оказывается и то, что в текстах «залетных» посланий поэтический труд не становится предметом изображения, а фигуры адресата и адресанта представляют собой не совмещение типажей (поэт-ленивец, поэт-мечтатель, поэт-студент), а типажи веселых рубак-воинов, не являющихся «поэтами». Кроме того, для мира дружеского послания важным оказывается «культ лени» – намеренный и абсолютный уход из социальной и государственной жизни. Гусары Давыдова пребывают в очевидной конфронтации с регулярной армейской системой, погоней за чином и местом, но это герои действия, а не созерцания.

Суммируя все вышесказанное, можно если не утверждать, что Давыдов во многом был предтечей традиции послания начала XIX века, то предположить, что поэт-гусар оказался одним из авторов, непосредственно подготовивших возникновение данного жанра.  

За исключением трех ранних посланий к Бурцеву Давыдов за свою жизнь написал еще несколько посланий. Наиболее интересным из них представляется стихотворение «Болтун красноречивый…» (1815). Выполнено оно уже в жанре «батюшковского» дружеского послания. Написано послание трехстопным ямбом. Это первое и единственное использование Давыдовым данного размера в посланиях – все ранние, как уже было упомянуто, написаны четырехстопным хореем, а послание «В.А. Жуковскому», например, разностпным ямбом (сочетание 6-ти и 3-х стопоного). В «малом мире» данного послания присутствуют уже классические для жанра ценности: Дружба (а не гусарское товарищество) и Любовь:

Проведавши мой зов,На пир ко мне назвалсяЭрот, сей бог богов,Веселых шалуновЛюбимец и любитель,Мой грозный повелительДо сребряных власов.

В кругу пирующих в доме лирического героя оказываются поэты («сорванцы»):

К нам созван круг желанныйОтличных сорванцов,И плющем увенчанны,Владельцы острых слов…

В стихотворении появляются мифологические мотивы и античная атрибутика:

Пусть радости игривы,Амуры шаловливыИ важных муз синклитИ троица харитУкрасят день счастливый! (76-77)

Поскольку данное послание – единственное у Давыдова, в котором так явно присутствуют мифологические мотивы, можно предположить, что поэт-гусар помещает их в текст именно для того, чтобы он прочитывался как «батюшковское» послание.

Б. Комплекс мотивов гусарской лирики

Под мотивами в данной работе понимаются «повторяющиеся в художественном тексте элементы одной сквозной тематической линии». Основными признаками мотива при таком подходе являются: повторяемость, открытая сочетаемость и варьирование мотива (способность презентации в тексте атрибутами). Неразрывно связанные между собой мотивные группы считаются темами.

Центральной темой лирики Дениса Давыдова является тема гусара и гусарства. Под гусарством в данном случае понимается способ функционирования фигуры гусара в текстовом пространстве. Таким образом, гусарством оказывается времяпрепровождение и поведение лирического героя-гусара в военном быту – на отдыхе и во время битвы. Указанная тема состоит из тесно переплетенных между собой мотивов, образующих цельный комплекс. Важно отметить, что все творчество Давыдова последовательно выстраивается вокруг образа гусара и его поведения - даже негусарское воспринимается как гусарское, что свидетельствует об определяющем характере данной темы для творчества поэта.

Тема гусара состоит из ряда мотивов.

Мотив гусара, представленный в вариантах как мотив партизана, казака, сорванца, наездника, и т.д. встречается в наибольшем количестве лирических текстов Давыдова. С течением времени, в стихотворениях, написанных после Отечественной войны 1812 года, лирический герой поэта в некоторых текстах называет себя сначала партизаном, солдатом, а после и казаком. Однако это не отдельные мотивы, а варианты одного мотива потому, что для самого лирического героя Давыдова между ними нет разницы: поведение и речь лирического героя не меняются. Докажем это на конкретном примере.

В стихотворении «В альбом» (1811) герой-гусар (не называющий себя гусаром, но воспринимаемый именно так на фоне ранее написанных стихотворений) утверждает, что не способен предаваться поэтическому творчеству и, подобно иному поэту, писать о безделицах. Ему нужны «войны перуны», чтобы показать свой истинный талант – талант воина. Схожая мысль выражена в стихотворении «Ответ» (1826). Однако здесь лирический герой называет себя партизаном и казаком. Приведем оба стихотворения целиком.

В АЛЬБОМНа вьюке, в тороках, цевницу я таскаю;Она и под локтем, она под головой;Меж конских ног позабываю,В пыли, на влаге дождевой...Так мне ли ударять в разлаженные струныИ петь любовь, луну, кусты душистых роз?Пусть загремят войны перуны,Я в этой песне виртуоз!

ОТВЕТ

Я не поэт, я - партизан, казак.

Я иногда бывал на Пинде, но наскоком,

И беззаботно, кое-как,

Раскидывал перед Кастальским током

Мой независимый бивак.

Нет, не наезднику пристало

Петь, в креслах развалясь, лень, негу и покой..Пусть грянет Русь военною грозой -

Я в этой песни запевало!

«Любовь, луна, кусты душистых роз» меняются на «лень, негу и покой», а «загремят войны перуны» на «грянет Русь военною грозой», однако стихотворения крайне схожи: не только по смыслу, но и по форме. Оба написаны ямбом с тем отличием, что к четырехстопным и шестистопным стихам раннего стихотворения добавляются пятистопные в позднем; тексты практически одинаковы по объему (8 и 9 стихов соответственно), лишь рифмовка в «Ответе» оказывается разнообразнее. Можно предположить, что к написанию столь похожего на ранее стихотворение текста Давыдова подвигло желание еще раз указать на единство своей лирики и единого лирического героя для всего творчества. Несмотря на то, что в стихотворении «Ответ» лирический герой называет себя партизаном и казаком, это все тот же герой, а значит, и мотив.

Мотив гусара появляется в трех ранних «залетных посланиях» Давыдова: «Бурцову (Призывание на пунш)», «Бурцову», «Гусарский пир». В них гусаром оказывается лирический герой поэта, а также адресат ранних стихотворений – Бурцов.

Он гусар – и не пускает

Приезжай, я ожидаю,

Докажи, что ты гусар. (57)

(Бурцову. Призывание на пунш) Бурцов, ты - гусар гусаров! (57)

(Бурцову)

Всех наездников сзывай

С закрученными усами

Будь, гусар, век пьян и сыт. (59)

(Гусарский пир)

Данный мотив переходит в следующий этап творчества (после Отечественной войны 1812 года) и появляется в стихотворении «Песня»:

Сабля, водка, конь гусарский,

С вами век мне золотой! (75)

В 1815 году гусар ненадолго становится партизаном, что, как было сказано ранее, не меняет его сути:

Тебя приветствовал с огромнейшим стаканом

Кочующий в степях нахальный партизан. (78)

(В.А. Жуковскому)

В следующих стихотворениях герой Давыдова вновь гусар, причем сами называния произведений содержат в себе это слово: «Решительный вечер гусара», «Песня старого гусара», «Гусар».

К 1826 году относится незаконченное стихотворение «Партизан», в котором герой – один из наездников:

…мчится тайною тропой

Воспрянувший с долины битвы

Наездников веселый рой

На отдаленные ловитвы. (91)

Необычным вариантом гусара предстает «полусолдат» из одноименного текста 1826 года. Разумеется, что и в данном случае слово солдат не стоит понимать буквально. Герой стихотворения – наездник, более того – наездник с усами, следовательно, гусар.

Подчеркнем, что герой Давыдова именно наездник, конный военный.

Далее образ земледельца-гусара встречается в послании «Зайцевскому», партизана, казака – в рассматривавшемся ранее «Ответе». В стихотворении «Герою битв, биваков, трактиров и б…» лирическое Я обращается к лирическому адресату:

О рыцарь! Идол усачей!

Гордись пороками своими!

Чаруй с гусарами лихими

И очаровывай … (100)

В «Гусарской исповеди» лирический герой признается:

Я каюсь! я гусар давно, всегда гусар,И с проседью усов - все раб младой привычки:Люблю разгульный шум, умов, речей пожарИ громогласные шампанского оттычки.

В одном из последних стихотворений Давыдова «Челобитная» встречаем все того же героя:

Сотоварищ урагана,

Я люблю, казак-боец,

Дом без окон, без крылец,

Без дверей и стен кирпичных,

<…>

Подожду... а ты пока

Вникни в просьбу казака

И уважь его моленье. (113-115)

Мотив сражения – один из самых частотных мотивов лирики поэта. Почти повсеместно, где присутствует фигура гусара, там возникает образ боя.

«Бурцову»:

Саблю вон и в сечу! — ВотПир иной нам Бог даёт,Пир задорней, удалее,И шумней, и веселее…Ну-тка — кивер набекрень,И ура! — Счастливый день! (58)

«Песня»:

Я люблю кровавый бой!

Я рожден для службы царской!

То ли дело средь мечей!

Там о славе лишь мечтаешь,

Смерти в когти попадаешь,

И не думая о ней. (76)

См. также: «В альбом», «В.А. Жуковскому», «Песня старого гусара», «Полусолдат», «Зайцевскому», «Бородинское поле», «Ответ», «Герою битв, биваков, трактиров и б…», «Челобитная».

Досуг гусара – пир. Наездники Давыдова сражаются не только на «поле бранном», но и со «стаканами пуншевыми» - другого вида отдохновения гусары в лирике Давыдова не знают. Зачастую именно ситуация пира оказывается в центре изображения поэта. Практически во всех указанных выше текстах наличествует мотив пира: от ранних («Бурцову», «Бурцову (Призывание на пунш)», «Гусарский пир») через стихотворения конца 1810-х и 1820-х годов («Песня старого гусара», «Полусолдат») к поздним, 1830-х годов («Герою битв, биваков, трактиров и б…», «Гусарская исповедь»). Иногда изображение пира в произведении не представлено, однако назван атрибут любого застолья – алкоголь (см., например, известную цитату из стихотворения «Песня»: «Сабля, водка, конь гусарский / С вами век мне золотой!»).

В мире лирики Давыдова мотивы пира и боя слиты воедино: пир оказывается сражением (герою нужно выстоять против полчищ «стаканов пуншевых»), а бой – пиром («пир иной нам бог дает»). Мотив боя-пира оказывается центральным, вокруг него концентрируются остальные рассматриваемые далее мотивы.

С приведенными выше мотивами тесно связан мотив товарища/друга/собутыльника. Использование конкретного слова зависит от того, с каким из мотивов – сражения или пира – он теснее связан в данном лирическом произведении. Своеобразного синтеза фразеологического выражения мотив достигает в стихотворении «Песня старого гусара»:

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные,

Председатели бесед,

Собутыльники седые? (85)

См. также: «Бурцову (Призывание на пунш)», «Бурцову», «Гусарский пир», «1811-го году», «Песня», «В.А. Жуковскому», «Полусолдат», «Герою битв, биваков, трактиров и б…», «Гусарская исповедь».

Наездники, отдыхая от ратных подвигов и вместе употребляя горячительные напитки, находятся в определенном пространстве – в шалаше на биваке. Часто лирический герой прямо называет место, в котором происходит лирическое действие, нередко описывая его обстановку. Однако даже в тех случаях, когда хронотоп не назван, читатель, знакомый с лирикой Давыдова, с легкостью домысливает его – и практически всегда это будет именно бивак. Мотив бивака представлен как в ранних текстах:

В дымном поле, на биваке,

У пылающих огней,

В благодетельном араке

Зрю спасителя людей. (57)

(«Бурцову»)

Так и в более поздних:

Я прочитал стихи, тобой мне посвященны;

Теперь прочти мои, - биваком окуренны… (78)

(«В.А. Жуковскому»)

На затылке кивера,Доломаны до колена,Сабли, шашки у бедра,И диваном - кипа сена.(85)

(«Песня старого гусара»)

От крова мирного — в шалаш,

На сечи, к пламенным сраженьям. (93)

(«Полусолдат»)

И беззаботно, кое-как,

Раскидывал перед Кастальским током

Мой независимый бивак. (100)

(«Ответ»)

Идешь в бивачный мой киоск. (100)

(«Герою битв, биваков, трактиров и б…»)

Однако, как было сказано, и в тех случаях, когда место гусарского пира не называется прямо, оно подразумевается (см. «Гусарский пир», «Песня», «Гусарская исповедь» и др.).

И отдых, и бой происходят в атмосфере гусарского веселья. Гусар чаще всего жизнерадостен, он доволен своей участью и с одинаковой радостью сражается и пирует. Мотив веселья фразеологически представлен в следующих текстах: «Гусарский пир», «Решительный вечер гусара», «Партизан», «Полусолдат», «Гусарская исповедь», «Челобитная».

Как и в случае с мотивом бивака, данный мотив чаще подразумевается, следует из контекста, чем выражается в слове.

С вышеприведенными мотивами соседствует мотив гусарского разгула и проказ, без которых наездник не будет собой. И этот мотив подразумевается в большом количестве текстов, однако словесно явлен только в некоторых: «Бурцов», «1811-го году», «Болтун красноречивый…», «Решительный вечер гусара», «Полусолдат», «Герою битв, биваков, трактиров и б…», «Челобитная».

Важно отметить, что гусарские проказы не синонимичны буянству: герои-гусары не дуэлянты и не картежники. Мотив проказ сочетается с одним из конститутивных мотивов, нередко представляя его, / И пьяный в Петербург на пьянство прискачу!» - 83), веселья («Нет взгляда на проказы ваши!» - 93), сражения (Дом разгулов безграничных / И налетов удалых… - 115).

Лишь единственный раз намек на буянские проказы дается в послании «Болтун красноречивый…». Анализ данного стихотворения представлен в параграфе о «Повестях Белкина».

Мир гусар - мир истинных ценностей, который противопоставляется «большому» миру. В мире «большом» все подлинное и ценное оборачивается ложным и обесцененным: ложное веселье, ненастоящие пиры, неверно устроенное жилище, отсутствие дружбы и товарищества, сам военный здесь – военный неистинный, он лишь формально оказывается воином, однако лишен присущего настоящему наезднику внутреннего содержания. Мотив «большого» мира представлен в стихотворениях «В альбом», «Песня», «Песня старого гусара», «Болтун красноречивый…», «Ответ», «Челобитная», «Современная песня», «Бурцову. Призывание на пунш»:

Посети домишко мой!В нем нет нищих у порогу,В нем нет зеркал, ваз, картин,И хозяин, слава богу,Не великий господин.Он - гусар, и не пускаетМишурою пыль в глаза;У него, брат, заменяетВсе диваны куль овса.Нет курильниц, может статься,Зато трубка с табаком;Нет картин, да заменятсяТашкой с царским вензелем!Вместо зеркала сияетЯсной сабли полоса:Он по ней лишь поправляетДва любезные уса.А на место ваз прекрасных,Беломраморных, большихНа столе стоят ужасныхПять стаканов пуншевых! (56-57)

«Бурцову»:

Пусть не сабельным ударомПресечётся жизнь моя!Пусть я буду генералом,

Каких много видел я!Пусть среди кровавых боевБуду бледен, боязлив,А в собрании героевОстр, отважен, говорлив! (58)

«Малый» мир – мир утопии, в котором смерть побеждена с помощью отрицания ее событийности. В поэтической системе Давыдова смерть и страх оказываются синонимическими понятиями, образуют общий мотив. Геройгусар неподвластен смерти не потому, что бессмертен, но потому, что она не пугает героя. В «большом» мире люди находятся под властью смерти, даже если физически еще живы. «Малый» и «большой» миры противопоставлены по принципу наличия/отсутствия страха смерти в стихотворении «Песня» (1815). Ежечасное умирание «господина»:

О, как страшно смерть встречать

На постели господином,

Ждать конца под балдахином

И всечасно умирать! (76)

противопоставлено «бессмертию» героев «малого» мира:

То ли дело средь мечей!

Там о славе лишь мечтаешь,

Смерти в когти попадаешь,

И не думая о ней! (76)

Менее частотными, но важными для системы гусарской лирики оказываются мотивы любви и творчества.

Мотив любви широко представлен в негусарской лирике поэта – той, которую Денис Давыдов впоследствии исключал из «гусарщины». Центральным жанром любовной лирики Давыдова является элегия. Поэтгусар написал девять элегий, стилистика и мотивика которых выбивается из стилистики и мотивики остальных поэтических произведений автора. Однако любовь, в варианте мотива гусарской любви явлена и в «гусарщине». Подобный вариант любви можно охарактеризовать следующим образом: это чувство, вызывающее у героя задор, жажду поединка с возлюбленной. Любовь гусара представляется полем боя, а любимая – противником. Герой пытается наскоком, быстрой кавалеристской атакой взять сердце девушки, в которую влюблен, но, если это не удастся – он не будет сломлен. Как после боя, после схватки с возлюбленной он будет пировать – каким бы ни был ее результат:

Сегодня вечером увижусь я с тобою,

Сегодня вечером решится жребий мой,

Сегодня получу желаемое мною -

Иль абшид на покой!

А завтра - черт возьми!- как зюзя натянуся,

На тройке ухарской стрелою полечу;

Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся,

И пьяный в Петербург на пьянство прискачу! (83)

Любовь опасна для героя, потому что прекрасные девы обитают в «большом» мире. Он должен будет обязательно вернуться в мир «малый»:

Или сквозь локоны ланиты воспаленной

Я б шепотом любовь не напевал

Красавице, мазуркой утомленной.

Но то набег, наскок – я миг ему даю,

И торжествуют вновь любимые привычки,

И я спешу в мою гусарскую семью… (101)

Гусарская любовь подразумевает особое отношение к ее объекту – крайнюю экспрессию, нередко переходящую в иронию:

Я вас люблю, - не оттого, что вы

Прекрасней всех, что стан ваш негой дышит,

Уста роскошествуют и взор востоком пышет,

Что вы поэзия от ног до головы. (109)

Кроме того, см.: «Вошла, как Психея, томна и стыдлива…» и «Неужто думаете вы…».

Заполучивший любовь гусар не скрывает злорадства по отношению к другим влюбленным:

Но девственность живого поцелуя…

Не им, а мне! (111)

Мотив творчества в лирике появляется после того, как в жанре дружеского послания складывается типаж поэта-гусара. Тема творчества входит в гусарскую лирику, следовательно, под влиянием лирики других поэтов 1810-х годов, в большей степени П.А. Вяземского. Подобно любви, творчество в лирике Давыдова – гусарское творчество. В цитированном ранее стихотворении «В альбом» герой отказывается «петь любовь, луну, кусты душистых роз», утверждая, что он и в прямом, и в переносном смысле певец войны («Пусть загремят войны перуны, / Я в этой песне виртуоз»). Поэт творит войну, а воин – поэзию – на этом единстве выстраивается мотив гусарского творчества. Поэзия не просто уподобляется сражению, сражение и есть поэзия, они не существуют друг без друга, а гусар-поэт не может творить вне войны. С этим связана раздраженность героя, которого просят «говорить стихами», явленная, в частности, в стихотворении «Ответ на вызов написать стихи»:

Чтоб при ташке, в доломане

Посошок в руках держал

И при грозном барабане

Чтоб минором воспевал… (82)

См. также: «В альбом», «К Е. Ф. С-ну», «В.А. Жуковскому», «Ответ».

Как видим, мотивы боя, любви и творчества в лирике Давыдова тесно переплетены, образуют крепкий мотивный узел. Нередко мотивы переходят один в другой, оказываются вариантами друг друга – любовь как сражение, поэзия как бой. Мотив сражения в данном случае оказывается центральным, а любовь и творчество – периферийными, факультативными, вариантами мотива сражения.

Рассматриваемые мотивы присутствуют в большинстве лирических произведений Давыдова, сосуществуя вместе, образуя единый комплекс. Один мотив не существует без другого, появление одного из них подразумевает наличие всех остальных. Это приводит к тому, что даже в тех текстах, в которых лексически представлены только некоторые из названных мотивов, остальные домысливаются читателем, знакомым с творчеством Давыдова. Именно эта система мотивов обусловливает единство лирического творчества поэта, которое явлено в сознательно выстроенных прижизненных сборниках.

Исследователями было отмечено, что Денис Давыдов – поэт, основным творческим методом которого является контраст. В его поэзии низкая лексика с легкостью сочетается с высокой, юмористическое переплетается с ироническим, мелодичность стиха резко обрывается экспрессивными элементами. То же самое можно сказать и о мотивике гусарской лирики. В одну тему Давыдов соединяет совершенно различные, противопоставленные друг другу мотивы. Центральным мотивом системы оказывается слитый воедино мотив боя-пира, а остальные либо сопутствуют ему (товарищи, бивак, веселье, проказы), либо оказываются его вариантами (любовь, творчество).

Денис Давыдов, как и поэты элегической школы, создает утопию, но принципиально иную. Если у Батюшкова и Жуковского утопия достигается с помощью воплощения идеала поэта, ухода или побега в другую (гипер) реальность, то утопия в лирике Давыдова – посредством нахождения героя в пограничном положении, в ситуации постоянного противостояния смерти. Герой непобедим, пока он сражается со смертью, находится в круговерти гусарской жизни (пир-бой), покинуть сражение – значит выйти из цикличности утопии. Герой-гусар бессмертен, потому что бесстрашен, в азарте боя страх покидает наездника, уход из земной жизни для него не событие. Герой же «большого» мира боится смерти, а значит, побежден ею.

Поэты элегической школы вырабатывают набор языковых формул, использование которых свидетельствует о следовании поэта определенной стилистической традиции. Подобный поэтический словарь создает и Денис Давыдов. Поэты первых десятилетий XIX века, обращающиеся к атрибутам и мотивике гусарских песен, взаимодействуют с «гусарской» стилистикой так же, как со стилистиками других «поэтических школ»: элегической и декабристской. Давыдовское поэтическое слово становится носителем комплекса мотивов, создающего утопию, а его использование в произведениях других поэтов, актуализирует всю систему смыслов «гусарщины». Герой в поэтическом произведении 1810-х – 1820-х годов, использующем словарь Давыдова, погружается в мир гусарского бессмертия и свободы.

Глава 3. Трансформация комплекса мотивов гусарской лирики в литературе первой половины XIX века

1. Мотивы гусарской лирики в поэзии первой половины XIX века

При сравнении лирики Дениса Давыдова и лирических произведений других поэтов рассматриваемого периода русской литературы сложно устоять от соблазна «вчитать» следование давыдовской традиции во многие стихотворения, влияния «гусарщины» на которые либо не было вообще, либо оказывается косвенным и сложно доказуемым. Выделяя комплекс мотивов гусарской лирики, мы пришли к выводу, что «жанрообразующим» мотивом здесь является мотив пира-боя. В лирике первых десятилетий XIX века есть тексты, пользующиеся данным мотивом. В «Певце во стане русских воинов» В.А. Жуковского рассматриваемый мотив заявлен уже в первой строфе:

Кто любит видеть в чашах дно,

Тот бодро ищет боя…

О, всемогущее вино,

Веселие героя!

Мотив оказывается центральным, он является остовом композиционного единства произведения: каждому славному русскому воину лирический герой предлагает свою чашу. Кубок с вином положен не только живым героям, но и почившим:

Сей кубок чадам древних лет!

Вам слава, наши деды!

Друзья, уже могущих нет;

Уж нет вождей победы…

Пир соединяет мертвых с живыми, мотив пира в рамках стихотворения символически побеждает смерть. Более того, одним из здравствующих воинов оказывается Денис Давыдов:

Давыдов, пламенный боец,

Он вихрем в бой кровавый;

Он в мире счастливый певец

Вина, любви и славы.

В произведении Жуковского встречаем и другие важные для гусарской песни мотивы: дружбы и товарищества («И сонм друзей бесценный») и жилища воинов («огни между шатрами»).

Несмотря на данные текстовые переклички, стихотворение Жуковского не может быть прочитано как следующее традиции лирики Дениса Давыдова. Уподобление пира бою и наоборот – архаичный прием, известный как в мифологиях разных стран, так и в древних письменных текстах; остальные мотивы – общие для лирики XIX века. Прочесть текст как «гусарский» не позволяет его стилистическое отличие от песни Давыдова. Даже в строках о Денисе Давыдове Жуковский не отступает от «высокой» стилистики стихотворения, а батальное в нем описано одически, с высокой долей абстракции: в качестве атрибутов войны выступают шлемы, кольчуги, мечи и т.д.; воины образуют дружины, враги оказываются «галлами» и «сарматами».

Таким образом, чтобы установить следование какого-либо текста традиции гусарской лирики Дениса Давыдова в нем должны присутствовать не только мотивные, но и стилистические переклички. Это объясняется стилистической природой поэзии первой трети XIX века – авторы не пользуются мотивами напрямую, для использования мотивов какой-либо поэтической системы (школы «гармонической точности», декабристов, гусарства) употребляют ее поэтизмы, следуют ее устойчивому стилю. Поэтическое слово может быть сигналом определенного стиля, но само стилевое единство возникает как принцип уместности в сочетании поэтических единиц.

«Гусарская» стилистика крайне редко использовалась основными поэтами эпохи. Поэты школы «гармонической точности» (Жуковский, Батюшков, Вяземский) и поэты-декабристы (Раевский, Одоевский, Кюхельбекер) в это время разрабатывают собственные стилистики, создают правила, следуя которым должна создаваться «настоящая» литература. «Гусарство» Давыдова, при всех его достоинствах, не отвечало данной магистральной идее, оказываясь излишне свободным стилем, нарушая основополагающий принцип «абсолютной стилистической уместности каждого слова». Попытки же интеграции «гусарского» в чуждый стилистический контекст не приводили к удовлетворительным результатам. Так, известна неудача, которая, по мнению современников, постигла Батюшкова в стихотворении «Разлука» («Гусар на саблю опираясь…») (1814). В этом стихотворении явлены как поэтизмы гусарской лирики («сабля», «усы»), так и важная для давыдовской поэтической системы категория комического:

Не плачь, красавица! слезамиКручине злой не пособить!А если изменю... усами

Клянусь, наказан быть!

Однако гусарская атрибутика здесь не выполняет своего назначения –не наполняет стих удалым, рвущимся, огненным. Стих мелодичен, он льется, а не рубится. Несмотря на изобилие восклицательных знаков, стихотворение скорее уныло, нежели экспрессивно. Пушкин отозвался о тексте следующим образом: «Цирлих манирлих. С Д. Давыдовым не должно и спорить» – подчеркивая излишнюю манерность стиля стихотворения, не сочетающуюся с «гусарской» тематикой, мотивикой и атрибутикой (в частности, с гусарским бытом).

После неудачного опыта Батюшков больше не использует «гусарство» в своей поэзии.

В ситуации довольно строгой стилистической разделенности литературы «гусарские» поэтизмы могут быть использованы авторами только в том жанре, который позволяет максимальную поэтическую свободу – способность сочетать различные стили; в жанре, близком в этом смысле к «гусарской» стилистике. Таким жанром оказывается дружеское послание. Шире всего фразеология гусарской лирики представлена в дружеских посланиях, адресованных Денису Давыдову, которых было написано довольно много.

Несмотря на внедрение «гусарской» стилистики, в посланиях не используется весь комплекс мотивов гусарской песни. В большинстве текстов представлены мотивы гусара, сражения, любви, творчества, друга (друзьями оказываются адресат и адресант лирической «переписки»), но практически во всех отсутствует мотив пира, определяющий для давыдовской лирики. «Гусарский» мотив пира-боя теряет первую свою половину потому, что герой-гусар послания отличен от гусара лирики Давыдова. Дружеское послание создает фигуру адресата по собственной жанровой модели – двухчастный типаж певца-гусара, партизана-поэта, а не воина-гуляки, каким был гусар ранних «залетных» посланий Давыдова.

Первый компонент двухчастного типажа указывает на принадлежность к кругу избранных творцов, второй – выражает специфику данного лирического сознания. По этой модели построен образ поэта-мечтателя Жуковского, поэта-ленивца Пушкина и других поэтов. Таким образом, двухчастный образ «поэта-партизана» был создан не самим Давыдовым, а его соратниками по перу – поэтами «арзамасского братства». В 1812 году Жуковский в «Певце во стане русских воинов», как отмечалось ранее, в списке «воинов» указывает и Дениса Давыдова – воина и певца.

Впоследствии типаж «поэта-воина» / «поэта-партизана» / «Анакреона под дуломаном» неизменно присутствует практически в каждом стихотворном дружеском послании к Денису Давыдову: первые два послания Вяземского к Давыдову имеют заголовок « К партизану-поэту»; в послании Пушкина читаем: «Певец-гусар, ты пел биваки / Раздолье ухарских пиров»; у Федора Глинки в стихотворении «Партизан Давыдов»: «Усач. Умом, пером остер он, как француз, / Но саблею французам страшен» и так далее.

Сам поэт-партизан использует типаж в «Элегии I» (1814), послании «Болтун красноречивый» и других более поздних текстах.

Таким образом периферийный мотив творчества, который до 1810-х годов вовсе отсутствовал в лирике Давыдова, становится основным в посланиях к нему и заменяет пир, образуя новый двойной мотив творчествабоя. В свою очередь, благодаря данному преображению героя-гусара, произошедшему вне творчества Давыдова, лирика поэта обогатилась мотивами творчества и творца.

Нельзя, однако, сказать, что мотив пира вовсе не представлен в посланиях к Давыдову. Атрибут данного мотива встречаем в первом послании Вяземского «К партизану-поэту («Анакреон под дуломаном…»)» (1814): «Ты с лирой, саблей иль стаканом / Равно не попадешь впросак…»; в послании «Денису Давыдову» А.С. Пушкина читаем: «Певец-гусар, ты пел биваки, / Раздолье ухарских пиров…». Несмотря на это, мотив пира и в данных текстах не разрабатывается – далее использования одного-двух слов поэты не идут.

В полном объеме мотив пира представлен только в одном послании одного автора – Н.М. Языкова. Однако в тексте поэта данный мотив связан не с героем-гусаром, а с героями-студентами:

Моя поэзия росла

<…>

Певица братского веселья,

Друзей да хмеля и похмелья

Беспечных юношеских дней…

Герой-гусар же хоть и оказывается певцом «Меча, фиала и любви», но в основном описан как воин, защитник России от иноплеменных врагов.

Практически всеобщее неиспользование поэтами мотива пира может объясняться еще и тем, что тягаться с Давыдовым в описании гусарского пира они не решались – петь гимны попойкам наездников мог только их главный председатель – поэт-гусар. Написать послание Давыдову, в котором будут широко описаны гусарские пиры, мог только поэт, не обладающий и маломальским чувством такта. Этим поэтом оказался Н.В. Неведомский, довольно неудачно использовавший «гусарскую» стилистику:

Величиною с кивер кубок

Наполним пуншем по края

Оденем облаком из трубок;

И встретим луч ночной звезды

Залетным к Б<урцо>ву посланьем

<…>

Запить сражения и беды

Стаканом пунша без воды…

Итак, дружеские послания Денису Давыдову обильно пользуются «гусарскими» поэтизмами, атрибутами мотивов давыдовской лирики, тем самым продолжая и расширяя традицию гусарской лирики, однако в них меняется главный герой – гусар перестает быть «председателем <застольных> бесед», он становится «Анакреоном под дуломаном», наездником-поэтом.

Использовать мотивы гусарской лирики в своей поэзии, не соотнесенной, как дружеское послание, напрямую с фигурой Дениса Давыдова стали молодые поэты 1810-х годов, еще формирующие свою поэтическую манеру. Главным «учеником» Давыдова становится А.С. Пушкин.

В книге «Поэты пушкинской поры» И.М. Семенко приводит рассказ М.В. Юзефовича о Пушкине: «Я раз сделал Пушкину вопрос, всегда меня занимавший: как он не поддался тогдашнему обаянию Жуковского и Батюшкова и, даже в самых первых своих опытах, не сделался подражателем ни того, ни другого? Пушкин мне отвечал, что этим он обязан Денису Давыдову, который дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным».

Всю вторую половину 1810-х годов Пушкин активно учится давыдовской стилистике: осваивает «гусарские» поэтизмы и мотивы, экспрессивный интонационный рисунок («кручение стиха») гусарской песни.

Первый опыт использования «гусарства» представлен в «Послании к Юдину» (1815). В стихотворение, полностью следующее жанру дружеского послания, вдруг вторгается гусарская тема. Одним из мечтаний лирического героя становится греза о военной славе, выводящая его из спокойной отшельнической деревенской жизни:

И где вы, мирные картиныПрелестной сельской простоты?Среди воинственной долиныНошусь на крыльях я мечты…

Автор изящно сочетает «высокую» баталистическую лексику с «гусарской» фразеологией:

Лечу на гибель супостата.Мой конь в ряды врагов орломНесется с грозным седоком —С размаха сыплются удары.О вы, отеческие лары,Спасите юношу в боях!Там свищет саблей он зубчатой,Там кивер зыблется пернатый;С черкесской буркой на плечахИ молча преклонясь ко гриве,Он мчит стрелой по скользкой нивеС цыгарой дымною в зубах...

Герои-гусары представлены в тексте как на поле брани, так и на пиру:

Но, лаврами побед увиты,Бойцы из чаши мира пьют.

Однако «малый» мир «гусарства» оказывается чужим для лирического героя, здесь он не может получить славы:

Военной славою забытый,Спешу в смиренный свой приют;Нашед на поле битв и честиОдни болезни, костыли,На век оставил саблю мести...<…>

И снова я, философ скромный,Укрылся в милый мне приют…

Сюжетный переход в мир наездничества на уровне стиля становится переходом к слогу и мотивике лирики Давыдова. Таким образом, бесславный уход героя из «гусарского» мира прочитывается как выход автора из крайне сложной стилистики, следовать которой он, по собственному мнению, не в состоянии. Лирический герой здесь гость, образ «юноши» противопоставляется образу «седого, усатого казака», хозяина этого мира. Композиционно стихотворение делится следующим образом: пространное введение, первая мечта (гусарский бой), вторая мечта (любовь), короткий вывод, представленный в последней строфе.

Сон о любви («Увы! Я счастлив был во сне») мотивно рифмуется с военной грезой:Помчались кони, вдаль пустились,По ветру гривы распустились,Несутся в снежной глубине,Прижалась робко ты ко мне…

Параллель мотивов любви и сражения Давыдов начнет создавать в своей лирике только в 1820-х годах, Пушкин же намечает ее уже в 1815.

Герой послания отказывается от любви и «малого» мира наездничества. Ни «любовная», ни «гусарская» утопии не прельщают его, потому что мечта о них оказывается больше их самих, а умение и способность создавать поэтические миры, погружаться в них и покидать – вот призвание настоящего поэта: «В мечтах все радости земные! / Судьбы всемощнее поэт».

Продолжая учиться «гусарской» стилистике Пушкин пишет стихотворение «Усы» (1816) с подзаголовком «Философическая ода». Точность «попадания в стиль» давыдовской лирики подтверждается следующим курьезным случаем. Лицейский стихотворный текст Пушкин не публиковал, вероятно, воспринимая его в качестве раннего опыта. Однако в 1831 году в альманахе «Эвтерпа» стихотворение было опубликовано без ведома автора и подписано именем Дениса Давыдова. В стихотворении Пушкин пытается соединить две стилистики, в которых писал Давыдов в 1800-х – 1810-х годах: «залетную» бурцовщину («Бурцову», «Гусарский пир») и легкую поэзию, наследующую стилю Парни («Моя песня», «Договоры»). Сам Давыдов четко разделял две манеры – героем легкой поэзии никогда не становился гусар.

В стихотворении Пушкина мудрец «с обритой бородою» и «лысой головою» убеждает усача-гусара в скоротечности жизни:

Летят губительны часы,Румяны щеки пожелтеют,И черны кудри поседеют,И старость выбелит усы.

Можно предположить, что текст не был окончен Пушкиным – далее мог следовать ответ гусара, героя утопии, которому неведом страх смерти, а потому и время над ним не властно. Как бы то ни было, поэт пишет стихотворение, в котором представляет синтез поэтических миров Давыдова, предлагает иной путь развития гусарской темы чем тот, по которому пошел Денис Давыдов, довольно быстро отказавшийся от стиля Парни.

В следующем году Пушкин пишет стихотворение «К портрету Каверина» и два стихотворных послания, явно отсылающих к гусарской лирике: «К Каверину» и «В.Л. Пушкину». Особенно интересно последнее.

В послании «В.Л. Пушкину» поэт демонстрирует полное овладение «гусарской» стилистикой. Не уходя в подражание, следуя собственной поэтической манере, Пушкин воссоздает в полном объеме мир наездников лирики Дениса Давыдова.

Лирический герой, находящийся вне «гусарского» мира, восхищен им:

Что восхитительней, живейВойны, сражений и пожаров,Кровавых и пустых полей,Бивака, рыцарских ударов?

Автор описывает давыдовских идеальных гусар:

Не слишком мудрых усачей,Но сердцем истинных гусаров?

Наездники пребывают в «малом» мире «гусарства», не знают страха, пируют и воюют:

Они живут в своих шатрах,Вдали забав, и нег, и граций,

<…>

Не знают света принужденья,Не ведают, что скука, страх;Дают обеды и сраженья,Поют и рубятся в боях.

В конце текста появляется образ гусара-поэта, прямо отсылающий к Денису Давыдову:

Счастлив, кто мил и страшен миру;О ком за песни, за делаГремит правдивая хвала;Кто славил Марса и ТемируИ бранную повесил лируМеж верной сабли и седла!

Пушкин создает стихотворение, проникнутое наездничеством, но романтика «гусарской» утопии чужда его лирическому герою, который восхищен миром гусар, однако смотрит на него с внешней точки зрения. Лирический герой завидует как немудрым усачам, так и мудрому поэту, которому открыт вход в этот мир.

Научившись стилистике Давыдова, Пушкин пытается соединить ее с другой поэтической манерой, которую активно осваивает в эти годы, – декабристской – в стихотворении «Веселый пир» (1819).

Текст выстраивается, и лексически, и метрически опираясь на «Песню» (1815) Давыдова в первой половине и на «Гусарский пир» (1804) во второй:

Я люблю вечерний пир,Где веселье председатель,А свобода, мой кумир,За столом законодатель,Где до утра слово пей!Заглушает крики песен,Где просторен круг гостей,А кружок бутылок тесен.

Подобного свободомыслия в поэзии Давыдова нет. Пушкин легко соединяет стилистику Давыдова с декабристской тематикой и декабристским поэтизмом свобода.

После 1819 года Пушкин не обращается к гусарской тематике и мотивике вплоть до 1833 года, когда в стихотворении «Гусар» поэт являет совершенно новый способ взаимодействия с «гусарским» претекстом.

Итак, в стихотворениях 1815-1819 гг. Пушкин учится стилистике и мотивике гусарских песен Дениса Давыдова. Характерно, что «гусарские» стихотворения поэта либо относятся к жанру дружеского послания, переходному между жанровой и внежанровой лирикой, либо к коротким, возможно, недописанным стихотворениям, носящим школярский характер. Овладев «гусарским» стилем, Пушкин уходит от прямых отсылок к лирике Давыдова, вырабатывая собственный творческий метод, намного более тонко используя «гусарское».

Написанное уже после «гусарской» прозы («Повестей Белкина») стихотворение «Гусар» как бы нарочито, кроме слова гусар, обходится без давыдовских поэтизмов. Ориентация на «гусарскую» традицию здесь явлено иным образом. Исследователями отмечалось, что Денис Давыдов впервые ввел в «высокую», устремленную к идеалу, создающую утопию поэзию интонацию и лексику устной речи. Устную интонацию создает и Пушкин в рассматриваемом стихотворении:

«Занес же вражий дух меняНа распроклятую квартеру!

Здесь человека берегут,Как на турецкой перестрелке,Насилу щей пустых дадут,А уж не думай о горелке…

Таким образом, мотивировка выбора гусара в качестве главного говорящего субъекта текста проясняется. Пушкин наделяет героя устной интонацией, создает ролевой лирический сказ, который не смог бы появиться в поэзии без давыдовской «гусарщины». «Гусар» – стихотворение, наполненное комическим на уровне стиля и сюжета, в котором баталистика и наездничество представлены иронически:

— Чтоб я, я сел на кочергу,Гусар присяжный! Ах ты, дура!Или предался я врагу?Иль у тебя двойная шкура?

Коня! — На, дурень, вот и конь. —И точно: конь передо мною…

Опосредованное этим пушкинским прочтением, «гусарство» входит во внежанровую лирику – в стихотворение «Бородино» М.Ю. Лермонтова.

«Бородино» является необычным для поэзии Лермонтова текстом. Во-первых, в стихотворении описывается сражение, является баталистическая тема, довольно редкая для лирики Лермонтова. Во-вторых, здесь широко представлено комическое. «Бородино» оказывается едва ли не единственным текстом, в котором Лермонтов использует комические элементы. Так, в стихотворении пересекаются два абсолютно нехарактерных для Лермонтова элемента – баталистика и комическое.

Если вспомнить, что именно Давыдов открывает возможность совмещать высокое баталистическое с комическим, которое не снижает героического пафоса, то вряд ли можно предположить, что поэзия Давыдова никак не повлияла на «Бородино» Лермонтова. У Давыдова сам лирический герой характеризуется разговорной фразеологией. Лермонтову для использования разговорного языка нужен герой, не совпадающий с «лермонтовским человеком» (Д.Е. Максимов). Так возникает ролевая лирика. Речь старого солдата преисполнена разговорным и, как следствие, комическим. Так в в 4-й и 5-й строфах «Бородино»: «У наших ушки на макушке», «Французы тут как тут», «Забил снаряд я в пушку туго / И думал: угощу я друга! / Постой-ка, брат мусью!». Приведенные комические фразы взаимодействуют с героическим утверждением: «Уж мы пойдем ломить стеною, / Уж постоим мы головою / За родину свою!». Заметим, что комическое в данном случае, как и во всем стихотворении, не дискредитирует героического.

Прямые лексические отсылки в тексте «Бородино» к давыдовской «гусарщине» прочитываются в 7-ой строфе:

…Но тих был наш бивак открытый:Кто кивер чистил весь избитый,Кто штык точил, ворча сердито,Кусая длинный ус…

3 из 4 данных лексем (за исключением слова «штык») не использовалась в лирике 10-х – 30-х годов без отсылки к давыдовскому стилю. Маловероятно, что Лермонтов так насыщает свой текст давыдовскими поэтизмами случайно, не желая акцентировать на них внимание читателя конца 30-х годов (прекрасно знакомого с «гусарщиной» поэта-партизана). Однако в «Бородино» давыдовская фразеология перестает быть поэтизмом – она не создает замкнутый утопический мир. «Гусарское» слово перестает быть знаком поэтической системы, обретая фактическое значение. В стихотворении Лермонтова кивер – уже не атрибут гусарского бессмертия, это одежда военнослужащего, который может погибнуть в страшной Бородинской битве. Драматическая интонация лермонтовского текста контрастирует с интонацией давыдовской «гусарщины». «Бородино» по тону едва ли не противопоставлено традиции гусарской песни.

В рамках данного параграфа мы попытались показать, как гусарская мотивика и стилистика через посредство жанра дружеского послания (сначала к Денису Давыдову, а потом и к другим адресатам) вошла во внежанровую лирику. Наш краткий обзор не претендует на полноту, необходимо произвести уточнения наблюдений на большем материале (в частности, творчестве Н.М. Языкова), однако это невозможно в объеме данной работы.

2.«Гусарство» в прозе первой половины XIX века

А. Мотивы гусарской песни в прозе А.А. Бестужева (Марлинского)

А.А. Марлинский один из первых погружает героя-гусара в прозаический текст. Уже в 1823 году в печать выходит два текста, в которых даны явные отсылки к лирике Дениса Давыдова: «Вечер на бивуаке» и «Второй вечер на бивуаке». В заглавие обоих текстов вынесено слово «бивуак», являющееся узнаваемым давыдовским поэтизмом.

Соотнесенность первого из названных рассказов с гусарской песней Давыдова очевидна – его предваряет эпиграф из «Песни старого гусара».

Уже в самом начале произведения появляются узнаваемые «гусарские» мотивы: главные герои – сослуживцы-гусары, они пируют, отдыхая от сражения; они озорники (не буяны) и весельчаки. Пир представлен в варианте пира-симпосия, на котором герои обязательно беседуют. Однако некоторые из заявленных мотивов претерпевают значительные изменения.

Так, Ольский, один из вторичных нарраторов, рассказывает историю о том, как он совершил настоящий по-гусарски безрассудный поступок: во время боевых действий прокрался в расположение французских войск и предложил себя в качестве собутыльника (вино у русских закончилось, а у французов было). Слушатели, однако, сомневаются в истинности рассказанного: «Не из печатного ли это?» - спрашивает один из гусар. Ольский не препирается и сразу признается, что история выдуманная (однако от этого не менее интересная): «Да хотя бы из печатного…». Подобное гусарское поведение является в тексте не сюжетной реалией, но в фикциональном качестве: герои не верят в «правдивость» подобной истории, потому что она возможна только в литературе. В повести «гусарская» мотивировка (желание выпить) и сам поэтический безрассудный «гусарский» поступок невозможны. Так в тексте выстраивается мир, в некотором роде противопоставленный поэтическому миру по причине соотнесенности с миром реальным. В прозаическом тексте невозможны идеальные истории и идеальные гусары.

В рассказе представлен вариант мотива дружбы, невозможный не только для гусарской лирики, но вообще для лирики 1810-х – 1820-х годов, в которой представлен мотив гусара – дружбы с врагом-французом. Если для современной тексту лирики герой-гусар – всегда противник французов, храбрец, побивающий войска Наполеона, посмевшие вступить на родную землю, то здесь Ольский и французы «расстались друзьями, обещая при первой встрече раскроить друг другу голову от чистого сердца».

Центральная история в произведении – рассказ подполковника Мечина, в центре которой – любовь гусара. Однако в данном случае это не «гусарская любовь» лирики Давыдова, а обыкновенное, типичное чувство мужчины к женщине. Заметим, что все действие происходит в хронотопе «большого мира» (мира ложных ценностей для героя-гусара Давыдова).

В повести гусар не только стреляется на дуэли (что принципиально невозможно для поэтического гусара), но и проигрывает поединок. Мечин, желая защитить честь возлюбленной, вызывает некого капитана («слывшего тогда за образец моды») на дуэль. Герои стреляются на пяти шагах, и капитан одерживает верх, прострелив гусару грудь, но не убив его.

Мотив поверженного гусара в модификации мотива смерти гусара будет явлен во «Втором вечере на бивуаке», однако уже в данном тексте герой-гусар не обладает неуязвимостью поэтического гусара. Это герой совершенно иного мира, мира неутопического, в котором смерть неотвратима. В конце повести герой вынужден лечиться на водах – его здоровье расстраивается после смерти возлюбленной. Если кончина героини представлена в тексте прямо, то мотив смерти гусара дан опосредовано – обуреваемый жаждой мести Мечин думает покончить жизнь самоубийством.

Несмотря на несоответствие героев прозы образу поэтического гусара и ухода из текста определяющей категории утопического, ориентация произведения на традицию гусарской песни кажется бесспорной. В тексте ощущается поэзия гусарства, наличие которой достигается за счет мотивов боя и пира, тесно связанных между собой. Герои находятся на пире-симпосии, где каждый может высказаться, где царит веселая дружеская атмосфера. Идеалы данных героев совпадают с идеалами поэтического гусара – они защитники русской земли, сражающиеся с французами. Рассказ оканчивается, подобно ранним залетным посланиям Давыдова, – герои мчатся в бой. Единство пира и боя, жизнерадостность персонажей и чувство товарищества создают подобие «малого мира» гусарской лирики. Мир же «большой» оказывается враждебным – именно в нем гусар получает опасную рану, хочет покончить с собой, а его возлюбленная умирает.

Отход от поэзии гусарства, с грустью и ностальгией о ней, происходит во «Втором вечере на бивуке».

Эпиграфом данному рассказу служат 5 строк из стихотворения «Подробный отчет о луне» Жуковского:

Орудий заряженных строй

Стоял с готовыми громами;

Стрелки, припав к ним головами,

Дремали, и под их рукой

Фитиль курился роковой.

   Жуковский

На первый взгляд, смысл эпиграфа исчерпывается «артиллерийской» темой рассказа – в нем эскадрон гусар подполковника Мечина охраняет расположенные на высотах пушки. Однако в выборе Марлинским именно этого стихотворения можно попробовать поискать дополнительные мотивировки. Данный текст Жуковского можно назвать в определенном смысле уникальным – это едва ли не единственное стихотворение, в которое Жуковский помещает узнаваемые давыдовские поэтизмы.

Напомним, что в стихотворении лирический герой Жуковского обращается к произведениям автора, в которых было изображение луны. Кроме прочих текстов («Светлана», «Людмила», «Варвик» и т.д.), лирический герой вспоминает и «Певца во стане русских воинов», в котором была «Одна прекрасная луна: / Когда пылала пред Москвою / Святая русская война…». В отличие от «Певца…», где исключительно все, связанное с батальным, описывалось «высокой» лексикой, в «Подробном отчете о луне» Жуковский пользуется разными стилевыми регистрами.

В абстрактное описание батального с использованием славянизмов:

Святая русская война —В рядах отечественной рати,Певец, по слуху знавший бой,Стоял я с лирой боевойИ мщенье пел для ратных братий.

включается «низкая» фразеология:

И кое-где перед огнем,На ярком пламени чернея,Стоял казак с своим конем,Окутан буркою косматой…

Переключения на стилистику поэзии Давыдова в стихотворении совершаются еще несколько раз: «ратник» спит в «лиственном биваке», а в отдалении виднеются «биваки дымные врагов».

В «Певце…» Жуковский, используя те же мотивы, что и Давыдов (особенно важно в данном случае слияние мотивов пира и боя), не использует давыдовскую фразеологию, даже говоря о военных подвигах Давыдова, а биваки называет «шатрами». Жанр же послания позволяет стилевую разнородность в «Подробном отчете…». Поскольку давыдовская стилистика к 1820-м годам тесно связана с батальной темой, Жуковский считает возможным воспользоваться в своем тексте «гусарским» словом.

Данное стихотворение, как уже было сказано, оказывается едва ли не единственным, в котором Жуковский использует давыдовские поэтизмы. В связи с этим обращение Марлинского в рассказе о гусарах именно к этому претексту кажется логичным.

Во «Втором вечере…» встречаем мотивы гусаркой лирики.

Герои – отчаянные храбрецы, готовые в одиночку сражаться с целым селением французов. В тексте присутствует интересная атрибутивная актуализация единства мотивов пира и боя – артиллерист Лидин хранит вино в ящике для боеприпасов:

  - За вином дело не станет. Эй, фейерверкер! принеси сюда из зарядного ящика две бутылки, те, которые лежат в крышке на левой стороне.

- Да здравствует артиллерия! - воскликнул Струйский, отбивая саблею бутылочное горлышко.

- Ну кто бы иной умудрился соединить в одно место и смертные снаряды и жизненные припасы? Теперь предлагаю тост за твою Александрину!

Лидин положил руку на сердце, высоко поднял стакан, по-рыцарски выпил его и разбил вдребезги о шпору.

Герои бесстрашны, страх смерти им, кажется, неведом:

 «Друзья! вряд ли нам выстоять живыми, зато об нас вспомнят в России и от нас поплачут во Франции.

 - Слава богу, - сказал радостно подполковник.

- Будет где позвенеть саблями! - воскликнул Струйский. - Смотрите, господин артиллерист, не выдайте нас!

 - Не бойтесь, ротмистр! - пылко отвечал артиллерийский офицер, - Мои канониры не раз дрались банниками и даром не сожгут зерна пороху. Только вы, когда у меня не станет картечь, поделитесь со мною подковами и пуговицами, - их много на ваших доломанах, а там будет довольно тепло,  чтобы драться нараспашку. Впрочем, когда до того дойдет дело, я буду стрелять последними своими франками!

Офицеры шумели и радовались, будто накануне гулянья; забытый ими огонь спадал и только, вздуваемый ветром, сыпал искры и порою освещал дремлющих гусар, половину верхами, половину у ног коней.

Явлен и мотив влюбленного героя, для которого любовь сродни сражению, а для взаимности нужно быть храбрецом (мотив гусарской любви). Лидин, желающий пересесть в карету к возлюбленной, намеренно разбивает свою, рискуя убиться:

"Пошел, - говорю я, - не рассуждать, а делать!" И с этим словом вся тройка подхватила бить, понеслась, - дрожки, звеня, запрыгали по кочкам и выбоям, вправо, влево, под гору и на повороте прямо на камень - крак! – ось пополам, колесо вдребезги, а я вместе с кучером отлетел сажени на три в ров.

С первой половиной текста диссонирует вторая. В ней описывается смерть гусара Владова, лучшего друга Мечина. Умирающего гусара окружает узнаваемая атрибутика гусарского быта лирики Дениса Давыдова, причем элементы намеренно подбираются так, чтобы читатель не мог не отреагировать на интертекст:

Возвращаясь к полку, я отстал от фронта, чтобы прямиком проехать в штаб с рапортом. Смотрю - подле дороги лежит раненый гусарский офицер; я спешу к  нему, - и что ж?.. Это Владов. Рядом с ним повержен был убитый копь его. Он сам, опершись на обломок сабли, глядел на кровь, которою исходил. Глаза его стали, лицо подернулось смертною синевою. Мой вопль возбудил друга: он приподнял голову, улыбнулся, хотел подать мне окровавленную руку, но она упала как свинцовая.

"Друг! - сказал он тихо, - мое предчувствие сбылось - мое желание исполняется, я умираю..."

Он замолк; кровь проступала сквозь ментик, - я от ужаса и сожаления не мог промолвить слова.

"Смотри, - сказал он опять, - смотри, Мечин, как капля по капле источается во мне жизнь, как постепенно густеет и холодеет кровь моя; еще капля, еще минута - и меня не станет! Люди говорят, будто умирать тяжело; но прошедшее и будущее принадлежит не нам, а терять настоящее ужели мы не привыкли?.."

Он стихал, я плакал навзрыд; и мог ли не плакать я, когда мой ангел-утешитель, тот, который был для меня все на свете, покидал меня?

"Не плачь! - продолжал он, тяжко переводя дух. - Не жалей меня, потому что на земле я жалею только о дружбе. Я не умел жить, зато умею умереть..."

В это время я подложил ему под голову ташку свою, чтобы ему было  покойнее... и глаза Владова засверкали, упав на вышитого орла.

"Россия!.. родина!.. - вскричал он. - Мечин, прости..."

Конь Владова убит, опирается герой на обломок сабли, кровь проступает «через ментик». Под голову умирающему Мечин подкладывает «ташку свою», и Владов роняет голову на «вышитого орла» – отсылка к расхожему давыдовскому стиху о «ташке с царским вензелем». Герой жалеет только о друзьях – одной из основных ценностей «малого мира» гусарской песни.

Так, пародийно обыгрывая атрибутику и мотивику гусарских песен и учиняя расправу над «высоким» героем-гусаром, Марлинский демонстративно отказывается от давыдовского «гусарства» в своей прозе. В дальнейшем герой-гусар в повестях и рассказах будет сниженным героем, лишенным своей соотнесенности с поэзией боя.

Марлинский первый предпринимает попытку перенесения духа давыдовского гусарства в прозу. Писатель помещает мотивику и тематику лирики Давыдова на уровень сюжета, а персонажами произведений становятся герои, во всем, казалось бы, следующие оригиналу – лирическому герою Д. Давыдова и героям-гусарам его лирики. Однако отсутствие чувства меры приводит к излишней романтичности сюжета, нередко соскальзывающей в мелодраматичность. Образы гусар прозы Марлинского 1823-го года оказываются чрезмерными, больше напоминающими наездников даже не «Разлуки» Батюшкова, а послания «Разорвалось в бутылке дно…» Неведомского. Быть может, осознание собственной неудачи в создании прозаического «гусарского» дискурса привело автора к отказу от дальнейших опытов в 1820-х годах.

К герою-гусару Марлинский возвращается только в начале 1830-х.

В повести «Вечер на Кавказских водах в 1824 году» (1830) одним из рассказчиков оказывается гусар. Мотивы гусарской песни в его рассказе модифицируются: герой пользуется давыдовской фразеологией, но в ситуациях, обратных оригиналу. Так, гусар «кивер зверски набекрень, бурку наотмашь» скачет не в бой, а из расположения полка «к крыльцу» возлюбленной. Главная страсть героя любовь к женщинам, ради которой он жертвует службой: «каждый часок, на который мог урваться со службы, конечно, был посвящен прекрасному полу».

Единственным другом героя «к стыду людей» оказывается пудель, который спас ему жизнь. Здесь трудно не заметить иронию первичного нарратора.

Сниженно в произведении представлено и сражение. Герой, ехавший по лесу «в одном доломане, без сабли», попадает в засаду к разбойникам, от которых спасается бегством. Гусар так испугался этого происшествия, что вынужден лечиться от нервной горячки на водах.

Таким образом, в тексте представлен герой-гусар, на сопоставление которого с поэтическим гусаром наталкивает использование давыдовских поэтизмов. Однако прозаический герой не просто лишен характеристик героя поэтического, он противопоставлен гусару лирики Давыдова. Это «гусар без сабли», антитеза поэтического гусара.

Прозаические, полностью лишенные какой-либо поэтичности, пошлые и глупые гусары описаны в «Испытании» (1830).

Иронией по отношению если не к лирике Давыдова, то к беллетристике, использующей многие «гусарские» атрибуты проникнут следующий пассаж:

«Я мог бы при сей верной оказии, подражая милым писателям русских новостей, описать все подробности офицерской квартиры до синего пороха, как будто к сдаче аренды; но зная, что такие микроскопические красоты не по всем глазам, я разрешаю моих читателей от волнования табачного дыма, от бряканья стаканов и шпор, от гомеровского описания дверей, исстрелянных пистолетными пулями, и стен, исчерченных заветными стихами и вензелями, от висящих на стене мундштуков и ташки, от нагорелых свеч и длинной тени усов. Когда же я говорю про усы, то разумею под этим обыкновенные человеческие, а не китовые усы, о которых, если вам угодно знать пообстоятельнее, вы можете прочесть славного китолова Скорезби. Впрочем, да не помыслят поклонники усов, будто я бросаю их из неуважения; сохрани меня Аввакум! Я сам считаю усы благороднейшим украшением всех теплокровных и хладнокровных животных, начиная от трехбунчужного паши до осетра».

Герои-гусары погружены в сниженный, непоэтичный быт – спорят о ментиках (какой красивее: трехрядный или пятирядный), мечтают о «большом мире», потому что «малый» мир в тексте отсутствует; оставаться в полку гусарам не хочется, и они фактически сбегают из расположения войск.

Акцентируя внимание читателя на контрасте прозаической текстовой реальности и поэтического слова, не имеющего с ней ничего общего, повествователь иронизирует над поэзией «гусарского» быта. Валериан, один из главных героев, утверждает, что приехал к товарищам, чтобы с ними «выпить прощальную чашу». Однако сразу после слова персонажа следует ремарка первичного нарратора: «воскликнул он <…>, с бокалом шампанского…».

Герои произведения цитируют Давыдова: «звон сабель и стаканов», «наш доморощенный Жомини», однако подобные обращения к «гусарскому» слову не обогащают текста мотивикой давыдовской лирики. Герои-гусары прозы Марлинского 1830-го года используют фразеологию Давыдова потому, что они гусары – других смыслов здесь, как кажется, нет.

В остальных текстах гусара и гусарства или нет, или оно представлено одним-двумя словами. Так, в «Лейтенанте Белозоре» (1831) читаем: «Волосы есть самый сильный возбудитель электричества. Оттого прекрасному полу так нравятся гусарские усики». Отметим ироничность фразы.

Итак, Марлинский в первой половине 1820-х годов, в ситуации бытования «гусарства» в поэзии, пытается создать прозаические тексты, центральный мотивный узел которых состоит из мотивов «гусарских». Писатель не пользуется давыдовскими поэтизмами, стараясь по-новому разработать гусарскую тему – исключительно с помощью мотивных перекличек и героев-гусар, схожих с гусарами лирики Д. Давыдова. Возвращается автор к «гусарству» только через семь лет. Гусары прозы 1830 года поданы повествователем иронически, это сниженные герои. Если в более ранних текстах явно прослеживается интенция автора на создание прозаического эквивалента «малого» мира лирики Давыдова, то в произведениях 1830 года Марлинский не оставляет и намека на «малый» мир.

Б. Мотивы гусарской лирики в прозе В.И. Карлгофа

В.И. Карлгоф (1799 – 1841) был довольно заметной фигурой литературной жизни конца 1820-х – первой половины 1830-х годов. Рассказы и повести Карлгофа можно отнести к беллетристическому романтизму 20-х – 30-х годов XIX века (Вельтман, Полевой, Бестужев). Интересно, что автор адресует произведения женщинам – нередко встречается обращение «мои дорогие читательницы» и др. Обращаясь к этой читательской аудитории и строго ориентируясь на нее, центральной темой своего творчества Карлгоф избирает любовь, что характерно и для остальных упоминавшихся выше авторов. Стоит, однако, заметить, что к интересующей женскую аудиторию теме писатель добавляет очаровывающий антураж – военный быт и героев-военных – персонажи Карлгофа чаще всего кавалеристы, нередко гусары.

Для создания военного антуража прозаик использует мотивы, прямо отсылающие к лирике Давыдова. Можно предположить, что Карлгоф оказывается тем автором, который последовательно переносит гусарско-военную мотивику Давыдова в прозу, меняя, однако, ее функцию. Если у Давыдова гусарство – это тема, а военный быт призван в полной мере характеризовать героя лирики, то у Карлгофа оно оказывается орнаментом, обрамляющим любовный сюжет. Гусарство здесь сигнализирует о выделенности и необычности героев, романтизирует их образы.

Зачастую рассказчик очередной истории в произведении вводится в ситуации пира. Можно предположить, что в данном случае автор наследует не только общей традиции рамочного повествования в прозе первой половины века, но и следует Давыдову. Вспомним, что в лирике поэта-гусара на пиру происходят споры и беседы. Пир в данном случае подобен симпосию – пиршеству интеллектуальному. Именно благодаря «симпосийности», «интеллектуальности» мотив пира во множестве текстов Карлгофа оказывается ключевым – он оформляет повествование.

Так, в повести «Ротмистр Ветлин» автор пишет: «Пир за пиром пролетал, как день за днем». В рассказе «Почти истина» в хронотопе пира происходит победа над смертью: у одного из героев погибает возлюбленная, однако оказывается, что это был лишь сон. В этом же произведении во время пира разворачивается спор между «эпикурейцами» и «стоиками». Первые считают, что человек не способен справиться со своей смертностью, поэтому должен наслаждаться жизнью, пока та еще не окончилась. Вторые же утверждают, что люди во всякий момент должны быть готовы перейти в мир иной, а потому ежедневно обязаны помышлять о смерти.

Для оформления мотива пира Карлглоф использует узнаваемые атрибуты Давыдова — чаши с пуншем, ромом или вином и обязательно трубки. Однако указанные предметы в рассказах и повестях автора преодолевают границы мотива и начинают появляться повсеместно там, где представлено общение между героями — герои пьют и дымят трубками и во время диалогов. Так, ротмистр Ветлин рассказывает случай из своей жизни поручику Слоневу под «трубки и бутылку Лафиту» («Ротмистр Ветлин»), а в «Уральской старине» герои общаются только при наличии «стакана пуншу».

Крайне широко в текстах автора представлен военный быт, который наследует гусарскому быту Давыдова. Кроме упоминавшихся ранее алкоголя и трубок, в текстах находим баклаги, нагайки, стаканы, бурки, кивера, карты и т.д. Они считаются «необходимыми принадлежностями солдата в походе». Беседы, как уже было сказано, ведутся в табачном мареве, герои то и дело пускают «длинные струи горячего табачного дыма» («Офицерские вечера»). В рассказе «Предчувствие» появляется важный атрибут героя-гусара Давыдова — усы. Корнет Розин, сослуживец главного героя, молод и легкомыслен, его единственная забота — «едва пробившиеся усы», за которыми он следит и которыми гордится.

Как уже было сказано выше, довольно часто героями текстов Карлгофа являются гусары. Они составляют войсковое товарищество, которое проводит свой досуг в веселии. Так, в «Ротмистре Ветлине» встречаем следующую цитату: «Кто хотел жить весело, тот служил в гусарах». «Солдат не знает роскоши», но с сослуживцами он счастлив – испытывает «истинную радость». Мотивы гусара, товарищества и веселья представлены в произведениях Карлгофа в давыдовском смысле.

Поскольку центральной темой всех произведений Карлгофа оказывается любовь, то и гусар в текстах автора всегда влюблен. Более того, именно гусар оказывается тем, для кого влюбленность является единственным нормальным состоянием («Мститель», «Ротмистр Ветлин», «Обыкновенный случай» и т.д.). Стоит заметить, что уже давыдовский гусар в некоторых текстах влюблен. Можно предположить, что столь частое появление гусара в роли главного героя произведений Карлгофа объясняется двумя причинами. Во-первых, герой-гусар неразрывно связан с гусарским бытом, который важен для Карлгофа, во-вторых, он органичен в любовной истории, прекрасно подходит для нее.

Довольно редко встречается в текстах Карлгофа мотив дуэли. В большинстве случаев он предстает в варианте дуэли несовершенной, предотвращенной или же перенесенной в другой хронотоп – хронотоп сражения. Так, например, в первом из «Офицерских вечеров» едва вспыхнувшие герои охлаждаются, примиряются и продолжают свой веселый досуг.



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«Приложение № 2 к приказу министерства образования Саратовской области 22.08.2017 № 1819РЕГИОНАЛЬНЫЙ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЙ СТАНДАРТСАРАТОВСКОЙ ОБЛАСТИПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Необходимость создания нового УМК по истории Саратовского Поволжья диктуется развитием отечественной...»

«ТЕКУЩИЙ КОНТРОЛЬ 1 Патофизиология как наука и учебная дисциплина: предмет и объект изучения, методы, разделы, цели и задачи учебного курса. Значение патофизиологии в подготовке практического врача. Виды моделиров...»

«Автор: Апазова Сельвие Рефатовнаучитель истории и обществознания Муниципальное бюджектное общеобразовательное учреждение "Водопойненская средняя школа" муниципального образования Республики Крым Класс: 10 Внеклассное мероприятие "Сын и герой Крыма" Урок пресс-конференцияЦели: Воспитание патриотизма, чувства гордости за г...»

«Рождество 2014 в Карелии Сборный тур 05.01.14-07.01.2014 center133350 "РОЖДЕСТВО В СТИЛЕ "КАРЬЯЛА" 3 дня 05.01.201407.01.2014 Уже  приближается пора новогодних праздников и у Вас возникает ожидание зимней сказки? Тогда самое лучшее решение...»

«Пояснительная записка Настоящая программа обеспечивает реализацию авторского курса новой истории 19-начала 20 веков для учащихся 8 класса общеобразовательной школы. Отбор содержательных единиц в общеобразовательной области произведен в соответствии с врем...»

«Перечень экзаменационных вопросов.для студентов 5 курса педиатрического факультета Желудочно-пищеводный рефлюкс. Закрытые повреждения полых органов брюшной полости. Спаечная кишечная непроходимость. Па...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Гапкинская средняя общеобразовательная школа" Константиновского района Ростовской области "Утверждаю" Приказ от 28.08.2014г №123 Директор: (Горбачева О.Н.) М...»

«"Утверждаю" Командир 3 роты СВУ О. Пиликов" _ " 2015 г. ПЛАН проведения воспитательного занятия Тема занятия: "История образования Казанского танкового училища" в рамках направления "Воинское воспитание".Цели и задачи: Получение суворовцами начальных знаний и навыков военного дела, необходимых...»

«Регламент Всероссийского фестиваля кино о туризме и путешествиях "Россия вдохновляет!" III Международного фестиваля мотивационного кино BRIDGE of ARTS ("Мост искусств") (23-27 августа 2017 года)1. ОБЩИЕ...»

«Герб Российской Федерации История герба России. Герб России — один из главных государственных символов России, наряду с флагом и гимном. После переименования РСФСР в Российскую Федерацию 25 декабря 1991 года страна продолжила исп...»

«Календарно-тематическое планирование по курсу "История России XVI–XVIII вв." (автор программы Т.П.Андреевская, О.Н.Журавлёва, А.Н.Майков) Блоки ( темы) Количество часов Введение 1 час Тема 1. Российское государство в XVI в. 6 часов Повторение и обобщение к теме 1. 1 час Тема 2. Россия в конце XVI — начале XVII в. 4 часа Тема...»

«Настольный теннис Настольный теннис (НТ) — увлекательная, бесконечно многообразная, доступная любому возрасту игра. Сведения о развитии НТ очень противоречивы. До сих пор остается загадкой, кто же является подлинным родоначальником игры. Одни считают, что игра с ракеткой и мячом зародилас...»

«Travelling to Englishland. (мероприятие для учащихся 3-4 классов) Цель: Повысить интерес к изучению английского языкаКарта Путешествия: Станция 1: Цвета Станция 2: Грамматическая Станция 3: Рисунок Станция 4: Музыкальная Станция 5: Театральная Станция 6: Дет...»

«Муниципальное общеобразовательное учреждение Николо-Кропоткинская основная общеобразовательная школа РАССМОТРЕНО на заседании ШМО учителей гуманитарного цикла Протокол № 1 от 31 августа 2015 г. Руководитель ШМО _ Е.А.Галкина УТВ...»

«Классный час на тему: "Мама самый родной и любимый человек" Классный руководитель Гущина М.А. Задачи:  подвести учащихся к пониманию, что мать – самое святое для человека, первоначало жизни на земле, основа счастья, добра, любви; способствовать...»

«30 апреля День пожарной охраны России  (Праздник утвержден Указом Президента Российской Федерации № 539 от 30 апреля 1999 года)   В 1649 году на Руси принимаются два документа, имеющие непосредстве...»

«Д.З. к уроку №2. А1 Характерной чертой рода и племени является то, что они основаны на кровнородственных связях развиваются на основе частной собственности возникают на базе рабовладельческого способа производства формируются благодаря тесным экономическим связям между их членами А2 Какое суждение является ве...»

«ПланВведение 1 Возникновение2 Описание3 Конец существования5 ИсточникиСписок литературы Введение Араратское царство (арм. ) либо Айраратское царство (арм. ) — древнее государство, существовавшее в северо-восточной части Армянского нагорья в IV–III веке до н. э.1. Возникновение После падения Ахе...»

«Тема: Королевская власть и реформация в Англии № урока:14 КлассДата:Цели урока: охарактеризовать тенденцию политико-правового развития Англии; рассмотреть основные вехи религиозной истории королевства в XVI в. Развивать умение работать с информацией как письменной так и устной Воспитывать уважительное отношение друг к...»

«Приложение 1. Анкета Учащимся 5 9 классов, учителям, жителям были заданы следующие вопросы:    1.Что ты знаешь о происхождении своего села?2. Что обозначает название твоего села?3.Знаешь ли ты неофициальные названия улиц села?4. Сколько названий у твоей улицы?5.Истори...»

«Круглый стол "Человек эпохи Ренессанса" Вариант реализации программы "Личностно ориентированное обучение через интеграцию гуманитарных дисциплин" на примере круглого стола "Человек эпохи Ренессанса" На...»

«Сухостав О.А. Доцент, кандидат педагогических наук. Нечунаев И.А. Студент 3 курса, факультета истории Философии и права ОмГПУРАЗВИТИЕ УМСТВЕННЫХ СПОСОБНОСТЕЙ НА ЗАНЯТИЯХ ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬУТРЫ В предлагаемой статье я рассматриваю современные проблемы развити...»

«Игорь СмоличЖИЗНЬ И УЧЕНИЕ СТАРЦЕВПУТЬ К СОВЕРШЕННОЙ ЖИЗНИ Оп. в кн.: Смолич И. Русское монашество. 988-1917. Жизнь и учение старцев. М.: Православная энциклопедия, 1997. Приложение к Истории Русской...»

«Первенство школы по мас-рестлингу Пояснительная записка История мас-рестлинга уходит корнями в культуру народа саха. Якуты, живущие в суровых климатических условиях, издревле учились выживать в мороз, когда температура воздуха опускается до –60 градусов, а летом ртуть в градусник...»

«Чистопольское муниципальное общеобразовательное учреждение "МБОУ "СОШ № 5" учитель начальных классов Насибуллина Ильсеяр СалихзяновнаПраздник в доме Цели: познакомиться с историей, обычаями и традициями этого праздника; исследовать традиции празднования мусул...»

«История Казахстана 5 класс. Урок 10Тема урока: Мудрецы Востока.Цели: Образовательная дать знания о развитии науки в 9-12 вв., об ученых казахских земель, об их вкладе в науку; Развивающая – научить давать характеристику историческим ли...»

«Внеклассное мероприятие "Thanksgiving Day"Дата: Класс: 6Цели мероприятия: 1.Обучающая: Познакомить учащихся с традициями Америки на примере празднования Дня Благодарения (последний четверг ноября); заинтересовать уч-ся в изучении английского языка, как средства для знакомства с традициями англоязычных стран.2.Развивающая: ...»

«75184033337500 Рабочая программа по истории разработана для 8 класса МКОУ "Мельничновская средняя школа" Белогорского района Республики Крым.Рабочая программа составлена на основе документов: Учебный план МКОУ "Мельничновская средняя школа" Белогорского райо...»

«Муниципальная научно-практическая конференция учащихся 1-4 классов "Светлячки" Направление: краеведение Проект Тема: "Моя малая родина" Выполнил: Жумагулов Азамат Ергилиевич, МБОУ "Нововоронежская СОШ ", 1 клас...»

«Творческий проект "Новые чудеса света" Выполнила ученица 2 класса Воронкова Полина С. Антоньевка Город Петра в Иордании Уникальным памятником истории и культуры является Петра неприступный город-крепость. Основанная более 4 тыс. лет назад, Петра расположена в гористой местности у долин...»







 
2017 www.docx.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - интернет материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.